Источник.
Вы назвали «Theodoros» своим первым «настоящим» романом. Вы всё ещё чувствуете то же самое?
Это был парадокс. Я имел в виду, что это мой первый классический эпос. Если мои предыдущие книги можно было считать сочетанием эссе, прозы, философии и теологии, метафизики, то на этот раз я хотел написать книгу, которая была бы похожа на оболочку механизма. «Теодорос» – как яйцо Фаберже, в котором заключены мои самые глубокие эстетические убеждения. Мне хотелось написать книгу без каких-либо ограничений, такую же литературную, как и все мои предыдущие проекты, но в другой форме, с большей остротой – создать своего рода мезальянс между очень высокой литературой и более популярными жанрами.
Вспомните, что Гарсиа Маркес сделал в «Любви во время чумы». Он использовал мелодраматические структуры, вплетая их в очень современную форму повествования. Мне же хотелось создать своего рода «чудо», как в популярных книгах XIX в., которые, кстати, послужили образцами для Достоевского и других интеллектуальных писателей.
В «Соленоиде» рассказчик жаждет «текста за пределами музея литературы, настоящей двери, нацарапанной в воздухе, которая, я надеюсь, позволит мне по-настоящему вырваться из собственного черепа». Является ли "Теодорос" таким текстом?
Читатели должны иметь возможность покинуть «музей литературы» несколькими способами, потому что этот музей — всегда ваш собственный череп. Вы можете покинуть его, прорезав пилой выход в лобной кости, но также и с помощью своего рода магии — того, что старые мастера называли высоким искусством. Вспомните купола старинных церквей или потолки итальянских вилл в стиле маньеризма. Увидев картину Тьеполо на куполе, вы будете настолько поражены, что почувствуете, будто можете взлететь выше самого купола.
В «Теодоросе» я хотел нарисовать такую изысканную дверь, чтобы читатели повернули ручку и покинули «музей». Я старался быть настолько артистичным, насколько мог. Меня не интересовали сюрреалистические и «жёсткие» пейзажи. Я стремился к очень искусной живописи в технике «clair-obscur» и «trompe-l'œil». «trompe-l'œil» — важнейший художественный приём, который я использую в этом романе. Я очень доволен книгой — она одновременно похожа, но во многом и сильно отличается от того, что я делал в своих ранних работах.
Не могли бы вы рассказать нам подробнее об истории создания этой книги?
Сейчас я перечитываю свои старые дневники, которые уже изданы в 5 больших томах на румынском языке. Я перечитываю их очень внимательно, потому что хочу вспомнить старые упоминания о литературе. Я веду дневник уже 52 года — он один из самых длинных в нашей национальной литературе. К моему удивлению, я нашёл упоминания о Теодоросе в записях, охватывающих почти 40 лет.
Первая запись относится ко времени моей работы молодым ассистентом в Бухарестском университете. Мне приходилось преподавать очень скучные разделы нашей национальной литературы – десятилетия, в течение которых практически ничего не происходило. В какой-то момент я открыл для себя Иона Гику, которого сейчас вспоминают скорее как политического деятеля, чем как писателя. К моему удивлению, Гика оказался очень хорошим прозаиком. Некоторые из его мемуаристских трудов написаны в стиле магического реализма: он оживляет псевдореальность и заставляет её сиять на страницах. В одном из писем он описывает, как его друг детства, румын Теодорос, якобы стал эфиопским императором Теодросом II.
Конечно, всё это чистая фантазия с исторической точки зрения. Но то, что не может быть правдой, я и хотел воплотить в литературе. Я придумал часовой механизм, благодаря которому валашский Теодорос мог бы пройти несколько стадий преобразований — подобно насекомому — прежде чем стать императором.
Написать эту книгу и закончить её так, как я хотел, было одновременно и огромным вызовом, и огромным удовольствием. В ней 4 больших шестерёнки, или мира, — каждый со своим собственным смыслом: мир Валахии, Греческого архипелага, Абиссинии и мир древнего Израиля времен правления царя Соломона. Мне пришлось снабдить их пружинами, чтобы они работали вместе, — чтобы создать псевдоисторический роман, являющийся произведением фэнтези.
Проводили ли вы обширные исследования для изучения этих исторических компонентов?
Я никогда не провожу исследования для книги. Я не Томас Манн, который мог заполнить целую комнату полезными книгами, прежде чем начать работать над романом. Я люблю импровизировать — позволять мыслям блуждать и удивляться на каждой странице. Хотя «Теодорос» кажется историческим романом, но это не так. Я хотел создать сложное произведение искусства. Иногда это стимпанк, иногда сюрреализм и т.д.
В то время как ваши предыдущие книги были в основном посвящены биологии, математике и метафизике, «Теодорос» пропитан религией. Почему?
Для меня теология, математика и поэзия не противостоят друг другу. Они идут рука об руку, как разные ветви древа познания. Всё, что мы переживаем, есть знание. Меня всегда завораживали произведения старых мастеров, которые представляли действие на нескольких планах бытия. Например, в «Илиаде» боги и люди сражаются вместе на земле. То же самое происходит в «Божественной комедии» Данте, где мир подобен дому с несколькими этажами, от Ада до Чистилища, до Рая, — плюс четвёртый: царство людей, то есть Флоренция.
Мне хотелось использовать похожую рамку, теологическую рамку, а не религиозную — в этом большая разница. Я использовал очень специфический мир, имеющий схожее значение с миром джунглей в книге «Сто лет одиночества» Гарсиа Маркеса. Религиозные элементы в «Теодоросе» не выражают мои собственные внутренние убеждения. Я использовал теологическое содержание из-за его экзотичности и необычности. Когда вы входите в восточные церкви, вы видите, что они полностью расписаны. Там есть очень странные изображения архангелов, сцены из жизни Иисуса Христа, Девы Марии и т. д. Всё сюрреалистично — здесь нет ничего, что вы испытываете в повседневной жизни.
Мне хотелось придать своей книге византийский, коптский, армянский, сирийский и эфиопский колорит — представить мир, пропитанный имагологией восточного православия. Эти древние разновидности христианства кажутся мне очень выразительными. Взять, к примеру, церкви в Эфиопии. Только их вершина находится на уровне земли. Сама церковь высечена под землёй в форме креста. Это словно научно-фантастический пейзаж с Марса. Это эманация иного мышления, иных форм религии, иных ценностей. Мне хотелось обернуть свою книгу в эту странность восточного христианства.
В книге есть прекрасная притча об Инганнаморте, создателе всех оригинальных историй. Считаете ли вы себя создателем оригинала или переработчиком того, что было раньше?
Ну, я себя никак не вижу. Мне просто нравится писать — это двигатель всего, что я делаю. Я не хочу сравнивать себя с другими писателями. Я не хочу ничего доказывать, я не идеолог. Что-то внутри меня иногда подсказывает, что мне было бы приятно написать следующим.
Я никогда не собираюсь писать книги. Если то, что я начну писать, превратится в книгу, это нормально, но обычно я просто пишу страницы. В определённый момент я иногда чувствую, что пора остановиться и отдать рукопись издателю. Но я не пытаюсь написать рассказ, академический роман или детскую книгу. Я просто начинаю писать, и когда, закончив 10 страниц чувствую, что всё в порядке, продолжаю.
В молодости – во всяком случае, когда я был моложе – я писал тем способом, который сюрреалисты называют «автоматическим письмом». Я ни разу не стёр ни слова. Вся моя трилогия «Орбитор» написана именно так; всё написано с первого раза от первой до 1400-ой страницы. К сожалению, теперь я больше так не могу [смеётся]. Потому что я пишу на компьютере, что даёт мне возможность что-то менять. Но удовольствие от письма остаётся тем же.
Вы хотите сказать, что у вас не было никакого плана для масштабной трилогии «Орбитор»?
Примерно до середины II тома я действительно писал именно так. Я открывал множество историй в книге. После этого, конечно, мне пришлось их все закончить. Из-за этого структура книги приобрела ромбовидную форму. В книге около 40-45 историй, переплетенных между собой. В III томе можно почти слышать щелчки, когда я закрываю рассказ: щёлк, щёлк, щёлк — до самого громкого щелчка в конце. Так что это не просто безудержная фантазия. В определённый момент её приходится контролировать.
Я жокей, а мой разум – лошадь. Гонку выигрывает лошадь, а не жокей. Жокей маленький и лёгкий, и лучше, если он не будет пытаться слишком сильно контролировать лошадь. Но иногда все же приходится дотрагиваться до её левого или правого уха, чтобы направить её по правильному пути. Именно так я и пишу почти каждую книгу: очень лёгким, очень нежным прикосновением. Большую часть времени я позволяю своему разуму делать свою работу. Потому что я ему доверяю. Он очень редко меня подводил.
Было бы очень глупо с моей стороны написать ещё один «Теодорос» или «Соленоид». Каждый раз хочется написать что-то новое. Сейчас я пишу то, что меня очень забавляет. Что-то неземное, как картины Джорджо де Кирико. Есть также несколько довольно странных страниц и несколько безделушек, но мне они нравятся. Я написал несколько больших, тяжёлых книг, но также и множество рассказов. Даже если они незначительны, я люблю эти рассказы. Эта любовь к писательству — движущая сила всего, что я делаю, мне всё равно на всё остальное.
Телеграм-канал "Интриги книги"