Если в политике Россия накануне Крымской войны проявляла нерешительность, то и состояние армии мало соответствовало масштабам предстоящей кампании. Об этом откровенно писал современник событий, участник Венгерской, Дунайской и Крымской кампаний – Владимир Алабин. Его свидетельства, приведённые Е. В. Тарле, дают крайне мрачную картину русской армии накануне войны с Османской империей.
Готовы ли мы к войне? По совести говоря: нет, далеко не готовы! Во-первых, мы дурно вооружены. Наша пехота снабжена гладкоствольными ружьями, винты которых большею частью нарочно расшатаны для лучшей отбивки темпов…, а внутренность стволов попорчена чисткой; от этого наши ружья к цельной стрельбе совершенно непригодны. […] Затем у нас очень мало людей, умеющих стрелять, так как этому искусству никогда не учили толком, систематически, никогда не употребляя по назначению порох, отпускавшийся в ничтожном количестве для практической стрельбы, а раздаривая большую его часть знакомым помещикам. […] Затем, другим оружием пехота не снабжена, так как нельзя же без шуток считать оружием тесаки, болтающиеся сзади у унтер-офицеров и солдат. […] Вообще говоря, ни солдаты, ни офицеры не знают своего дела и ничему не выучены толком... У нас все помешались, что называется, исключительно на маршировке и правильном вытягивании носка
Алабин добавляет, что русский солдат был не только дурно вооружён и плохо обучен, но и крайне плохо обеспечен:
Он дурно одет; его головной убор (каска) крайне неудобен; его обувь не выдержит больших походов […] он дурно накормлен; его только ленивый не обкрадывает; он навьючен так, что надо иметь нечеловеческие силы и здоровье, чтобы таскать обязательную для него ношу... Ни к чему непригодный мундир... вовсе не греющий, а между тем решительно отнимающий у солдата всякую свободу движения и исключающий всякую возможность фехтования, быстрой и цельной стрельбы и вообще всякого проявления ловкости, столь необходимой солдату, особенно в бою... шинель, не закрывающая ни ушей, ни лица... мешающая ходить... а от недоброкачественности сукна в продолжение похода делающаяся ажурною, не защищая ни от сырости, ни от холода
По словам Алабина, вся амуниция представляла собой «верх безобразия» – как будто специально созданное изобретение, чтобы «стеснить и затруднить все движения человека».
Грудь солдата сжата, его тянет назад сухарный запас, ранец, скатанная шинель, патроны в безобразнейшей суме, по икрам его бьёт ненужный тесак, ему обломило затекшую руку держание “под приклад” ружья!
Не лучше было и с питанием и снабжением. Солдат жил буквально впроголодь, потому что из его «и без того скудной съестной дачи норовят украсть и каптенармус, и фельдфебель, и почти каждый из высших военных и гражданских чинов, через чьи руки предварительно проходит эта дача».
Солдату полагается чуть не пять фунтов соломы в месяц, да и той едва ли половина достигнет назначения, и вот он целые месяцы спит на голой земле, по горькому выражению солдат, на брюхе, покрывшись спиной!
Неудивительно, что война не вызвала среди офицеров и солдат ни энтузиазма, ни даже простого сочувствия.
«На эту войну смотрели как на явление искусственное, непонятное вследствие совершенного незнания поводов к ней», – писал Алабин.
Эти свидетельства ясно показывают: за внешним блеском имперской мощи скрывалась армия, плохо подготовленная, деморализованная и слабо оснащённая. Именно такой она встретила начало кампании 1853 года.