Глава 4. Тень в эфире
Машина шла на восток, в сторону Минска, оставляя позади темный, беззвездный край болот и лесов. В кузове пахло бензином, махоркой и промокшим шинельным сукном. Молчание было густым, тягучим, каждый был погружен в свои мысли.
Зайцев, пристроившись у борта, при свете карманного фонарика листал трофейный шифроблокнот. Его пальцы водили по странным символам, губы беззвучно шептали.
– Здесь… смотрите, – он вдруг поднял голову, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. – Они использовали не только фольклор. Здесь… церковные тексты. Отрывки из проповедей. На латыни. Это еще один слой. Глубокий.
Орлова, сидевшая напротив, смотрела в черное затылье водительской кабины. Ее лицо было бесстрастным, но в глазах стояла та пустота, что бывает после сильной усталости или потрясения.
– «Отец» молчит, – тихо сказала она, словно продолжая вслух свои мысли. – После нашей передачи… он замолчал. Не вышел в эфир.
– Испугался? – предположил Зайцев.
– Проверяет, – поправил Соболев, не оборачиваясь с места водителя. – Узнал, что его «наживку» не клюнули, а поймали самого рыболова. Теперь выжидает. Перегруппировывается.
Громов молчал. Он сидел в углу, прислонившись головой к холодному металлу борта, и курил. Вспышки спички на мгновение освещали его изможденное, окаменелое лицо с глубокими тенями под скулами. Он не видел ни Зайцева, ни Орлову. Он видел лицо того молодого фольксдойче, полное страха и боли. Видел фотографию его детей. Видел женщину у колодца.
– Он не просто проверяет, – вдруг тихо проговорил Громов. Его голос, хриплый от усталости и курения, прозвучал неожиданно громко в тишине. – Он изучает нас. Нашу реакцию. Наши методы. Он знает, что мы его слышим. И теперь он будет играть именно с нами.
Все замолчали, ощущая тяжесть этих слов.
– Что мы о нем знаем? – спросила Орлова, поворачиваясь к Громову. – Кроме того, что он циничная сволочь.
– Знаем, что он профессионал, – отозвался Соболев. – Хладнокровный, расчетливый. Использует психологию. Играет на самых больных струнах. Тоска по дому. Потеря близких.
– Знаем, что он где-то рядом, – добавил Громов, делая последнюю затяжку и бросая окурок под ноги. – И что его следующая передача будет уже не для «Аннельки». Она будет для нас.
Машина резко затормозила, заставив всех вздрогнуть.
– КПП, – бросил Соболев. – Проверка.
За бортом послышались резкие окрики, залязгали затворы. Луч мощного фонаря ударил им в лица, выхватывая из темноты усталые, напряженные лица.
– Документы! Цель выезда!
Громов, щурясь от света, молча протянул свои бумаги. Молодой лейтенант, начальник КПП, с подчеркнутой строгостью изучал их, сверяя с списком в блокноте. Эта маленькая демонстрация власти в глубоком тылу казалась горьким фарсом после только что пережитого ада.
– Проезжайте, товарищ майор, – наконец отчеканив воинское приветствие, но в его глазах читалась неприкрытая зависть к этим «тыловым крысам» из Смерша, которые разъезжают на машинах, пока другие гибнут на передовой.
Машина тронулась. Зайцев фыркнул:
– Стоит себе, важничает… А мы тут с «призраками» воюем.
– Он выполняет свою работу, – строго сказал Громов. – Как и мы. Не его вина, что его война – это бумажки и шлагбаумы.
Они снова погрузились в молчание. Но теперь оно было иным – тревожным, насыщенным ожиданием.
Через несколько часов, когда первые лучи солнца начали рвать кромку горизонта, они прибыли в расположение штаба фронта. Их отвели в барак, выдали скудный паек – хлеб, сало, кружка мутного чая. Роскошь после болотной грязи.
Громов сидел на своей койке и смотрел в запыленное окно. На плацу строили новобранцев. Молодые, испуганные лица. Зеленые, необстрелянные. Пушечное мясо для большой военной машины. Он поймал себя на том, что ищет в их чертах сходство с тем пленным агентом. Нашел. И отвернулся.
К нему подошел Соболев, держа в руках две кружки с чаем.
– Получили задание, – он протянул одну кружку Громову. Его лицо было серьезным. – Несколько диверсий на железной дороге. Подозревают работу немецких групп. Штаб требует быстрого результата.
Громов взял кружку, но не пил.
– Это – прикрытие, – тихо сказал он.
– Товарищ майор?
– Диверсии. Это чтобы нас занять. Отвлечь. Пока мы будем бегать по железным дорогам, «Отец» будет спокойно работать. Он уже начал свою игру. И это его первый ход.
Они посмотрели друг на друга. Два старых волка, почуявшие более опасного зверя.
В этот момент в барак стремительно вошел Зайцев. Его лицо было бледным от возбуждения.
– Товарищ майор! Орлова на связи! Она пеленгует… его! «Отца»! Он вышел в эфир!
Все разом вскочили, высыпали наружу. Орлова сидела у радиостанции, установленной в кузове их полуторки. Наушники плотно прилегали к ее ушам, лицо было напряжено до предела.
– Говорит… – она подняла руку, призывая к тишине. Все замерли. – Передает открытым текстом. На русском.
Она замолчала, слушая, и ее лицо постепенно теряло кровь. Она медленно сняла наушники и повернулась к Громову. В ее глазах был не просто ужас. Было недоумение.
– Что он передавал? – тихо спросил Громов, чувствуя, как по спине бежит холодный пот.
Орлова сделала глубокий вдох.
– Он передавал… не для штаба. Не для абвера. Он передавал… для вас, товарищ майор.
Она посмотрела прямо на него, и ее голос прозвучал зловеще четко:
– Он сказал: «Майор Громов. Приветствую. Жаль, что не смогли познакомиться лично. Но мы исправим это. Спросите у своего отца, Аркадия Громова, о лете 1937 года. Он помнит. А пока… удачной охоты на железной дороге». И вышел из эфира.
Воздух вырвался из легких Громова, словно от удара в солнечное сплетение. Он не почувствовал ни ног, ни рук. Весь мир сузился до лица Орловой, произнесшей эти слова.
1937 год. Его отец. Арест. Клеймо «сына врага народа», которое он, Борис, всю жизнь пытался смыть кровью, потом, службой в Смерше.
«Отец» знал. Он знал всё. И его следующая передача была не шифровкой. Она была первым выстрелом в новой, страшной дуэли. Дуэли не разведок, а двух людей.