Когда Ира впервые пришла в «их» однушку на пятом этаже, ключ скрипнул в замке как завязка новой главы: ипотека на двадцать пять лет, белёные стены, кухня «как в журнале, только без фартука», и Денис, обещающий, что «всё устроится». Тогда Валентина Петровна, его мама, улыбалась широко — почти искренне. Она принесла торт «Птичье молоко», про который потом выяснилось, что он «слишком сладкий для молодой фигуры», и набор полотенец: «Чтоб не шло на одну стиралку». Ира тогда только рассмеялась — смешно и неловко — и села на подоконник: с улицы тянуло сыростью и пылью, но вид на пустырь казался свободой.
Прошло два с половиной года. Свобода обернулась графиком платежей, а пустырь строителями — теперь туда каждое утро съезжались бетономешалки, гудели, смывая сон. Денис всё так же «всё устроится», только чаще поздно возился с ноутбуком, объясняя, что «в отделе сменили систему, дедлайны жмут». Ира возвращалась из своей логистической компании с головой как чемодан: метки, отгрузки, тендеры, и цены, которые шли вверх как лифт без остановок. В холодильнике лежала таблица — в прямом смысле: распечатанная Иринина таблица расходов с аккуратными пометками: «ипотека», «садик», «еда», «транспорт», «резерв», «прочее», которое всегда таинственно размножалось.
Валентина Петровна «появлялась» не то чтобы часто — просто в «неудобные» моменты. «Я ненадолго, на чай. Сердце что-то щемит, врач сказал — покой, а где покой? У нас дом старый, сосед сверху стучит, а у вас лифты мягко идут и дети не орут», — это было неделю назад. Она сняла ботильоны, аккуратно засунула их в Ирины угги («чтоб не катались») и села на табурет в кухне, как штурман, проверяющий курс. «Ты солишь много. Денис не любит солёное».
Ира кивнула — не спорить же из-за соли, когда из-за всего остального спорить ещё придется. Ребёнок — трёхлетняя Ника — стоял в детской у ковра с дорогущими машинками, подаренными бабушкой на прошлый Новый год: «Самые безопасные, европейские, не китай». Ника строила дорогу из крышек от йогуртов — машины её не вдохновили.
Впервые всё стало липким в тот день, когда Валентина Петровна завела «семейный чат»: «Чтобы договорённости были прозрачными». В чат она выкладывала фотографии чеков за продукты, купленные «наше общее здоровье». «Я взяла красную рыбу, икра не помешает для развития ребёнка, потом вернёмся к этому на семейном совете». Ира не поняла: к чему вернутся? Но Денис отшутился: «Мама любит порядок». В тот же день свекровь прислала ссылку на курс по раннему развитию «для родителей, которые хотят идти в ногу со временем» — и аккуратно добавила: «Оплатила для вас обоих, чтобы никто не выбивался из методологии».
Методология свекрови была проста и давящая, как крышка от кастрюли. Днём — развивайки, вечером — тёплое молоко с мёдом («успокаивает нервную систему»), в интервалах — «без гаджетов» и «всей семьёй за столом». Ире нравилось вместе ужинать, но она физически не успевала. Ника ела плохо — ей хотелось резать огурцы, строить из них «мост» и давиться смехом. Валентина Петровна брала нож у Иры: «Дай, ты режешь как левша». Ира не левша, но что тут скажешь?
Айсберг объявился с другой стороны — финансовой. Вечером у них в прихожей появилась стопка пакетов. «Это мои вещи, лишнее отдала, но остальное временно у вас оставлю, чтобы не таскать по лестнице», сказала Валентина Петровна. Оказалось, это не вещи. Это были коробки с товарами, которые она «чуть-чуть перепродаёт» — декоративные подушки, держатели для штор, «боксы для идеального хранения». Она освоилa маркетплейсы и теперь использовала «однушку» как пункт выдачи: курьеры звонили в любую погоду, Ника просыпалась, а в «семейном чате» появлялась надпись: «Лучше я у вас оставлю, вы дома чаще. Кстати, за электричество в этом месяце получилось многовато: всё-таки сушилка работает чаще, а я из своих пенсий плачу лекарства». И смайлик — уставший и героический.
— Мы не пункт выдачи, — сказала Ира Денису, усталая и тихая. — И курьерам я не обязана объяснять, почему они должны подождать.
— Она на пару недель, — Денис привычно сгладил. — Ты же знаешь, она за всё платит.
На следующий день в ящике почты Ира нашла письмо от управляющей компании: «Напоминаем об оплате за общий домовой счётчик и подписании согласия на участие в программе “Умный дом”». Ира пролистала, отложила. Вечером Валентина Петровна спросила между салфетками и котлетами: «Ты же поставила галочки? Там нужно согласие всех собственников. Я уже всё посмотрела, надо подключить, а то потери списываются неправильно». «Всех собственников?» — переспросила Ира. «Ну вас двоих, конечно, — мягко сказала свекровь, — но я ячейку за тебя отметила. Это для семьи. Тебе же некогда».
Ира замолчала, потому что на языке запеклась грубая фраза. Она посмотрела на таблицу расходов, на магнит с ипотечными датами, на Нику, которая просила «ещё одну крышку» для моста. Внутри было как в лифте, который застрял: не падаешь, не едешь — просто шипят провода.
Флэшбэк пришёл вместе с запахом лета: они тогда с Денисом отмечали помолвку на даче у его тёти, где длинные столы и рыжие собаки бегали вокруг. Валентина Петровна поднимала бокал, говорила ровно: «Мы растили Дениса правильным. Он всегда заботился о семье. Я надеюсь, это не изменится». Ира улыбнулась в ответ, не уловив подводной части предложения. Тётя потом шепнула про себя, бегая с окорочками: «У Вали контроль — язык любви». Ира хмыкнула: странный язык.
Соседка по площадке, Тамара Павловна, женщина с маленькой собачкой по имени Бублик, иногда стояла у лифта и слушала. «У вас кто-то посторонний часто ходит. Курьеры? Я переживаю: подъезд у нас спокойный, не хотелось бы движения лишнего». И улыбается вроде, но глаза цепляют. Её сын Саша работает в МФЦ; однажды он, встретив Иру у подъезда, заметил: «Вы заявление на участие в программе подавали? У нас будущая цифровизация, камеры и доступ». Ира сказала, что «вопрос решается». Это «решается» переселилось в неё и поселилось там, как нехитрая мебель.
Коллега Иры, Глеб, в курилке говорил, что сейчас всё измеряется: «И даже наши зарплаты измеряются в часах спокойствия дома. Ира, береги часы». Ира смеялась, отмахивалась. Дома часы тикали громче.
Оля, школьная подруга, приезжала редкими вечерами: привозила сырники и обнимала Нику, которая к ней тянулась. Оля однажды сказала прямо: «Ты всегда была рациональной. Почему ты позволяешь чужим коробкам жить у себя?» «Это не чужие коробки», — неуклюже ответила Ира. А потом добавила: «Это... сложнее». Оля покачала головой: «Сложнее — это когда узнаешь, что прописку поменяли без тебя».
Ира тогда рассмеялась. Рассмеялась, потому что это казалось нелепым: как можно что-то поменять «без меня»? Бумаги, подписи, всё же на учёт. Смех остался где-то во рту металлическим привкусом — как от ложки, которой кормишь ребёнка, а ребёнок отворачивается.
Валентина Петровна тем временем принесла новую привычку: по четвергам — «семейный совет». «Пять минут, — обещала она, — просто, чтобы проговорить». Они садились на кухне; Ника крутила ложку, Денис тер пальцами переносицу, Валентина Петровна доставала тетрадь в твёрдой обложке. «Так. На этой неделе мы потратили на коммунальные пять тысяч семьсот сорок. На садик — шесть триста. Мне бы хотелось понять, откуда эта строка “кофе вне дома” — две тысячи двести? Ирочка, это же две пачки хорошего зерна. И ещё — игрушки. Зачем пластиковая касса? Мы же против ранней монетизации ребёнка. Деньги — это ответственность. А у меня как раз есть идея…»
Идея оказалась клубом «Финансовая мама», где Валентина Петровна теперь выступала волонтёром: лекции разговорные, раз в две недели. Она хотела записать туда и Иру: «Чтоб ты могла правильно формировать бюджет и не тратить на эмоции». Ира ответила: «У меня с бюджетом всё в порядке». Валентина Петровна улыбнулась снисходительно: «У молодёжи всегда всё “в порядке”, пока не наступает конец месяца». Денис поднял ладони: «Мам, не учи. Ира у нас финансист». «Логист, — поправила Ира». «Ой, ну это почти одно и то же», — отмахнулась свекровь.
Первые «безобидные» замечания перестали быть безобидными в день, когда из-за курьеров Ника проспала дневной сон и вечером устроила истерику. Ира закрыла дверь в спальню и стояла, чувствуя, как острит воздух у висков. В прихожей звонил домофон — снова доставка. Валентина Петровна уже шла к трубке, уверенно: «Алло. Да-да, ВА-10, пятый. Поднимайтесь, я подпишу». Ира вышла и, стараясь не сорваться, сказала: «Давайте прекратим это. Это не наш бизнес». — «Наш», — мягко поправила свекровь. — «Семейный». Она сняла с шеи цепочку с брелоком, где свисал крошечный золотой ключик. «У меня символичный подход. Я всегда считаю, что дом надо наполнять движением».
Ира тогда впервые подумала, что движением можно разрушить стул.
Утром субботы курьеров не было. Был звонок в дверь — соседка Тамара Павловна с Бубликом и словами: «Вы меня извините, но к вам ночью приходили двое. Муж и женщина. Шептались. Я слышала. У нас двери как бумажные. Не хотелось бы, чтобы потом участковому время занимали». Ира растерялась: ночью приходила Оля — забрать у Иры свою зарядку — и Денис, который вернулся с корпоративной вечеринки почти к двум. Ника в ту ночь просыпалась дважды. Ира, смутившись, извинилась, хотя было не за что.
Вечером Денис написал в их личном чате: «Мам просит, чтобы завтра заехали к ней. Она кое-что хочет обсудить». Ира представила её старую двухкомнатную на «Речном вокзале» — застеклённый балкон, ковёр в зале, шкаф с книгами, где на каждой полке аккуратно стояли пластиковые коробки с табличками. «Зачем?» — спросила Ира. «Она говорит — права собственности», — ответил Денис. «Там всё в порядке». «Ну вот она и хочет в порядке».
Ира давно боялась этих слов — «в порядке». Потому что за ними всегда следовало что-то, что раздвигало стены их однушки, как если бы кто-то протискивался боком, не извиняясь. Она поправила Нике одеяло, вздохнула. Свобода, когда-то пахнувшая сыростью и пылью пустыря, теперь пахла чужими коробками и фломастерами, которыми Ника рисовала мосты. А мосты упрямо вели куда-то в сторону.
На следующее утро Валентина Петровна встретила их в дверях своей квартиры так, словно ждала комиссию. На столе в гостиной лежала стопка папок, аккуратно перевязанных канцелярской резинкой, рядом — тонкая пачка документов с жёлтыми стикерами: «Подписать», «Проверить», «Обсудить».
Ира поставила сумку у стены, Ника с интересом потянулась к старому глобусу на тумбе, а Денис, уже настороженно морщась, спросил:
— Мам, ты что-то продаёшь?
— Наоборот, — с чуть нарочитым вздохом ответила свекровь. — Я упорядочиваю. Мы ведь семья, надо, чтобы всё было прозрачно. Я решила оформить дарственную на долю в квартире.
— Какую долю? — не поняла Ира.
— Свою. — Валентина Петровна села, чуть подалась вперёд. — У меня две трети этой квартиры. Одну я хочу переписать на Дениса. Ну, и тебя включить в список согласующих. Просто подпись, формальность.
Ира почувствовала, как в груди что-то провалилось. Формальность. Она уже знала это слово — оно всегда значило, что последствия объяснят потом.
— А почему сейчас? — спросила она как можно спокойнее.
— Потому что порядок надо наводить при жизни, а не после, — отрезала Валентина Петровна, и в голосе прозвенело что-то жёсткое. — Я посмотрела документы — вы же теперь ипотеку платите, значит, семья полноценная, всё честно. Я просто делаю шаг навстречу.
Денис тихо выдохнул, глядя в пол. Он ненавидел бумажные разговоры, где у каждой фразы есть «скрытая комиссия».
Ира медленно подошла к столу. Среди бумаг заметила копию их ипотечного договора. На полях — зелёным маркером подчеркнуто: «СОБСТВЕННОСТЬ ОБЩАЯ».
— Мам, а откуда у тебя наш договор?
— Денис мне показывал, — не моргнув, сказала свекровь. — Мы же всё вместе решали.
— Я тебе не показывал, — буркнул он, но так тихо, что почти не убедительно.
Ира ничего не ответила. Она видела, как Валентина Петровна ловко перекладывает документы, как будто в их судьбе можно просто поставить нужную подпись и закрыть папку.
— Мама, давай потом, — сказал Денис наконец, и Ира уловила в его голосе ту же нотку, что слышала у него в детстве — когда он говорил учительнице: «Я сделаю, но не сейчас».
Валентина Петровна обидчиво вскинула подбородок.
— Потом — это когда? Когда вас выселят за просрочку по ипотеке? Или когда вы купите “посудомойку вместо дополнительного взноса”? Я, между прочим, стараюсь вас обезопасить.
— Мам, мы всё оплачиваем вовремя.
— С твоей зарплатой? — язвительно уточнила она. — Извини, но я читала, сколько сейчас платят в этих ваших логистических компаниях. Смешно.
Ира почувствовала, как в ней дрожит злость — ровная, холодная, как сталь. Но промолчала. Ругаться здесь, у этого стола, среди её бумаг и табличек, — это значит проиграть на чужом поле.
Ника в это время уже нашла коробку с пуговицами, высыпала её на пол и радостно раскатывала их ладошкой. Валентина Петровна поднялась, резко:
— Ну вот! И это ребёнок, который растёт без дисциплины!
— Мама, — сказал Денис устало, — давай не начинай.
— Я не начинаю, я констатирую! — голос свекрови стал звонким, как кастрюля, падающая на кафель. — Ты её не воспитываешь, а Ира всё пускает на самотёк.
— Она ребёнок, — тихо сказала Ира.
— Именно! Поэтому вы и должны показать пример. А у вас в квартире бардак, вещи на балконе — стыдно смотреть.
— Мам, это не твоя квартира, — выдохнула Ира.
Валентина Петровна замерла, потом сжала губы.
— Не моя? — повторила. — То есть ты мне прямо так и говоришь? После всего, что я сделала?
— Мы тебе благодарны, — вмешался Денис, явно пытаясь спасти хоть что-то, — но у нас свои правила.
— Благодарны, — горько усмехнулась свекровь. — Я для вас, значит, только источник средств и коробок. А как мнение высказать — так “не вмешивайся”.
Ира уже не могла дышать. Этот разговор был не про документы. Это было про всё, что копилось месяцами: про сушилку, про «чек на красную рыбу», про семейные советы и символичный ключик.
Они ушли молча. На лестничной площадке Ника спросила:
— Мама, а почему бабушка сердится?
Ира наклонилась, поцеловала дочь в макушку.
— Потому что бабушка хочет, чтобы всё было по-её.
— А по-твоему нельзя?
Ира не ответила.
Следующие недели прошли в натянутом равновесии. Валентина Петровна звонила Денису каждый вечер: «Я не вмешиваюсь, просто хотела спросить, почему у Ники кашель?», «Вы поставили ей прививку?», «Ты оплатил коммуналку? Я посмотрела, там срок подходит».
Ира слышала обрывки этих разговоров и чувствовала, как внутри всё дрожит. Денис стал раздражительным, стал позже возвращаться домой.
— Мама переживает, — говорил он. — Ты же знаешь, у неё давление.
— Давление у меня, когда я слышу слово “переживает”, — отрезала Ира.
Однажды вечером, когда она гладила детские вещи, в дверь позвонили. На пороге стояла Валентина Петровна — с коробкой и пакетом пирожков.
— Я ненадолго.
Ира хотела сказать «нет», но не успела. Та уже прошла на кухню.
— Что, одна? Денис опять задерживается? Трудоголик, как отец. Я его, знаешь, тоже теряла на работе.
Ира молчала.
— Я вот подумала, — продолжила свекровь, ставя чайник, — надо бы тебе часть декрета продлить. Ребёнок ещё маленький, стресс ему ни к чему. Денис пусть поработает, а ты дома.
— Я не могу, — коротко ответила Ира. — Мы не потянем ипотеку на одну зарплату.
— Да брось! Я помогу. Главное, чтобы в доме было спокойно.
— Валентина Петровна, — наконец сказала Ира твёрдо, — это не ваш дом. И не вы решаете, как нам жить.
Тишина, в которой слышно было, как в чайнике булькает вода.
— Вот как, — произнесла свекровь наконец. — Понятно. А я-то думала, у нас семья.
Она поставила чашку, не отпив.
— Тогда коробки заберу завтра. И вообще — не беспокойтесь, я больше не появлюсь.
Дверь хлопнула.
Ира стояла у окна, глядя, как во дворе под фонарём кружит снег. В груди было не облегчение — пустота. Как будто кто-то вынул из комнаты воздух, и остался только холодный гул.
Через три дня Ника заболела. Температура, кашель, бессонные ночи. Денис звонил врачу, потом матери: «Мам, не приезжай, Ира справляется». Но Валентина Петровна приехала. Конечно. С сумкой лекарств, тонометром и словами: «Я не могу спокойно сидеть, когда внучке плохо».
Она встала у кровати, взяла Нику за руку и посмотрела на Иру так, будто именно она довела ребёнка до болезни.
— Я же говорила: с работы нужно уйти. Ника ослабла.
— Это вирус, — устало ответила Ира.
— Вирус — это сигнал, что ребёнку не хватает материнского внимания.
— Пожалуйста, не начинайте, — попросила Ира.
— Я просто говорю как мать! — повысила голос свекровь. — Ты всё время занята своими таблицами, списками, расходами! А ребёнок болеет!
— А кто, по-вашему, платит за эти лекарства? — вырвалось у Иры.
В этот момент вошёл Денис. Ира увидела, как он напрягся, будто от громкого хлопка.
— Хватит! — крикнул он. — Мама, иди домой. Ира, успокойся.
— Вот видишь, — прошептала свекровь, — я виновата во всём. Как всегда.
Она театрально вздохнула, достала из сумки таблетку, выпила её, не запивая, и добавила:
— Сердце опять схватило. Ну ничего, не впервой.
Ира опустилась на стул. Сил не было ни спорить, ни оправдываться.
Когда Ника уснула, Денис сказал:
— Я не знаю, как между вами лавировать. Я между двух огней.
— Может, пора выбрать, где тебе теплее, — тихо сказала Ира.
Он промолчал.
Через неделю Валентина Петровна позвонила снова. Голос был мягкий, почти ласковый:
— Ира, у меня есть предложение. Я нашла загородный дом. Недорого, но просторный. Мы могли бы продать вашу однушку, добавить мою часть — и всем вместе туда переехать. Ипотеку закроем.
Ира закрыла глаза. Она уже знала этот сценарий. Дом, где у каждой комнаты будет хозяйка, но решения всё равно останутся за одной.
— Нет, — сказала она.
— Что значит “нет”? — голос стал резче. — Ты хоть посчитай, это выгодно!
— Я всё посчитала. Выгода не стоит покоя.
— Ну тогда я не знаю, как вы дальше будете, — холодно произнесла свекровь. — Денис ведь не железный.
Ира не ответила. После звонка она долго сидела на кухне. За окном темнело. В углу стояла коробка, которую свекровь так и не забрала. На ней было написано: «Хрупкое».
Ира смотрела на это слово и думала, что в их семье хрупко всё — нервы, терпение, любовь. И что однажды это обязательно треснет.
Она ещё не знала, что треснет уже на ближайшем празднике — Никином дне рождения, куда она по глупости всё-таки решит позвать Валентину Петровну.
День рождения Ники Ира готовила почти неделю. Не из-за гостей — просто хотелось, чтобы у дочки был праздник, не похожий на те, что проходят «для галочки». Она заказала торт с фигуркой котёнка, надула десятки разноцветных шаров, напекла маленькие песочные корзинки. Денис купил гирлянду — «как в кино», — и даже согласился взять выходной.
Всё было готово, но в душе Иры — тихое тревожное гудение. Как перед грозой: светло, но воздух уже тяжёлый.
Она долго колебалась, звать ли свекровь. Денис сказал:
— Если не позовём — будет скандал. Позовём — может, обойдётся.
— А если не обойдётся? — спросила Ира.
Он пожал плечами:
— Тогда хоть совесть чиста.
Позвали.
Валентина Петровна пришла первой. С букетом роз, коробкой пирожных и тем самым видом, с которым проверяют порядок перед приездом ревизии.
— Как красиво, — произнесла она, осматривая комнату. — Только шары низко висят, ребёнок заденет. И свечей на торте шесть? Ей же четыре.
— Просто композиция, — мягко сказала Ира.
— А-а, художественный подход. Ну-ну.
Следом приехали Оля с мужем и их сыном, потом Тамара Павловна — «я только на минутку, поздравить малышку», — с коробкой конфет. Кухня наполнилась шумом, детским смехом, запахом запеканки и суетой.
Поначалу всё шло гладко. Ника сияла, носилась с воздушным шаром, гости смеялись, Валентина Петровна рассказывала истории из детства Дениса — те, что Ира слышала уже сотни раз.
Проблемы начались, когда разговор зашёл о подарках.
Оля принесла конструктор с маленькими фигурками людей. Ира благодарно кивнула, но Валентина Петровна нахмурилась:
— Опять эти пластмассовые штуки. Зачем ребёнку мелкие детали? Она проглотит.
— Ей уже четыре, — сказала Ира. — Всё под контролем.
— Контроль — понятие растяжимое, — заметила свекровь. — Лучше бы куклу, как я хотела. Настоящую, с голосом.
— С голосом — пугающая, — вставила Оля, пытаясь разрядить обстановку. — У подруги у дочки такая, так та по ночам включалась сама.
Смех прошёлся по столу, но Валентина Петровна не улыбнулась. Она посмотрела на Олю, потом на Иру — долгим, оценивающим взглядом.
— Ну конечно, тебе ведь ближе современные подходы. Всё без души, по верхам.
Ира почувствовала, как в ней зашевелился гнев. Но сдержалась. Не сегодня. Не при детях.
Когда вынесли торт, Валентина Петровна, вздыхая, поправила свечи, чтобы «не стояли криво», и вдруг сказала громко:
— Я вот всё думаю, Ирочка. Может, тебе стоит наконец прислушаться к советам старших?
— Каким именно? — спокойно спросила Ира.
— Да хотя бы по поводу квартиры. Я ведь не просто так говорила о доме. У меня уже есть покупатель на мою двушку. Если объединить ресурсы, мы могли бы жить вместе, экономнее.
Ира побледнела. Гости притихли.
— Мам, сейчас не время, — попытался вмешаться Денис.
— А когда? — с нажимом спросила свекровь. — Когда вы окончательно в долгах утонете? Или когда ребёнок снова заболеет, потому что мать всё время на работе?
Слова повисли, как раскалённый воздух.
— Хватит, — выдохнула Ира. — Вы пришли на праздник, а не на собрание.
— Я просто хочу помочь! — повысила голос Валентина Петровна. — Но если моя помощь никому не нужна…
Она демонстративно отодвинула тарелку, встала.
— Знаешь, Ира, я ведь не враг тебе. Я просто не могу смотреть, как вы всё рушите.
— Мы ничего не рушим, — холодно ответила Ира. — Мы просто живём по-своему.
— По-своему — значит, без совета старших, без уважения и без ума, — отрезала та.
Денис вскочил:
— Мам, хватит! Это детский праздник!
Но было поздно. Валентина Петровна заплакала. Громко, нарочито.
— Вот до чего вы меня довели! У меня давление, сердце колет, а вы на меня орёте!
Тамара Павловна вскочила, замахала руками:
— Валя, ну ты чего! Успокойся, праздник же!
Ника стояла с куском торта в руке, глаза круглыми от страха.
— Мама, бабушка плачет?
Ира взяла её на руки. Голос дрожал, но она произнесла тихо, почти шёпотом:
— Всё хорошо, котёнок. Просто взрослые шумят.
А сама смотрела на Дениса — и понимала, что в нём что-то опустилось. Он стоял, опустив плечи, словно этот день — не праздник, а ещё одна веха их усталости.
Через полчаса гости начали расходиться. Тамара Павловна — первая:
— Вы уж не обижайтесь, но мне домой надо.
Оля обняла Иру у двери:
— Держись. Если что — я рядом.
Когда все ушли, в квартире остался запах ванили и тяжёлое молчание. Ника заснула, уткнувшись в Ирино плечо. Денис убирал со стола, не глядя. Валентина Петровна сидела в углу кухни, с влажной салфеткой у глаз, театрально страдая.
— Я уйду, — сказала она. — Раз уж я всем мешаю.
— Мам, — начал Денис.
— Не надо, — перебила Ира. — Пусть уйдёт.
Свекровь поднялась, собрала сумку, надела пальто. Перед тем как выйти, сказала уже холодно, без слёз:
— Вы пожалеете.
Дверь хлопнула, и стало глухо — как после выстрела.
Денис молча поставил бокал в раковину.
— Ты могла бы быть мягче.
— Мягче? — переспросила Ира. — После всего?
Он пожал плечами.
— Она старается, как умеет.
— А я должна терпеть, как умею?
Он ничего не ответил.
Ира стояла у окна. На подоконнике — букет роз, уже чуть подвявших. На полу — крышки от йогуртов, из которых Ника строила мостики. За стеной тикали часы.
Она почувствовала, как внутри всё выгорает. Всё: жалость, злость, надежда. Осталась только усталость — плотная, как бетон.
Потом повернулась к Денису и тихо сказала:
— Лучше бы не звала вас. Весь праздник испортили.
Он ничего не ответил. Только подошёл, выключил гирлянду и долго смотрел на торт, в котором догорали четыре крошечных свечки.
Ира стояла рядом и думала: может, действительно — лучше бы не звала. Но ведь и без приглашения всё равно пришло бы. Не на праздник — в их жизнь. И теперь уже не уйдёт.
На стене мигнул свет гирлянды — последняя лампочка, что не успела потухнуть. Она горела упрямо, как слабая надежда, которая ещё не знает, что её скоро задушат тишиной.