Из рубрики "Невыдуманные истории"
И у Людочки сынок объявился. Письмо прислал из глухой деревни, где тюрьма находится. Сидит за сбыт наркотиков. Завёл свою песню, что его подставили, что не виноват вовсе. Просил посылочку и денег. На что матери-то? Ещё от горя своего не оправилась, не до работы. Всё из рук валится, какие уж тут сапожки? С бабами на горы ходит, ковыль собирает да щётки вяжет. В воскресенье на рынок везёт – берут и щётки, и веники. Этим и живёт.
А как суд-то её оправдал, она немного выдохнула, да жить начала еле-еле. А мальчонки – такие молодцы! И приберут, и сварят, всю работу домашнюю на себя взяли. Очень мать жалели. Всегда вместе. В обиду друг друга не давали – двое, не один.
Только у Людочки тоска смертная на сердце. Ещё и деверь не успокоится, донимает. Ничего его не останавливает. И окна выбивал – пришлось железные решётки ставить, – и двери краской чёрной мазал. Убийца, одно слово. Всюду писал гадости. А на суде подошёл и, приклонившись к самому уху, прошептал, как змея: «Не жить тебе на белом свете. Не я, так другой за Афоню отомстит». Поняла Людочка, что не утихнет, пока не приведёт в исполнение свой приговор.
Ничего не боялась, а что смерть? Или ад? Не здесь ли он, на земле? Может, уход в небытие и есть спасение?
Только мальчишек жалко. И так натерпелись: то папаша, а теперь дядька родной готов сжить со свету заживо. Посмотрела на сыновей – маленькие, а уже столько пережили, что не каждому взрослому за жизнь не выпадает столько испытаний.
Не спала Людочка по ночам. То Афоня придёт, зло смотрит и молчит. То свою малышку увидит – как она, уже девочка-подросток, ручки к ней протягивает, смеётся, – видать, хорошо ей там. Кидается Людочка к дочери, обнять хочет, да всё прощения просит, а она глядит на неё с такой любовью, вроде и не сердится, и простила её.
Как-то зашёл к ней сосед, попросила она его стекло в окне вставить. А он, как глянул на неё, так и не выдержал и выложил правду-матку в глаза: «Да в гроб краше кладут! Что же ты, девка, с собой делаешь-то?» Быстренько сходил он до магазина и принёс бутылку водки, селёдку иваси и шоколад детям.
«Наливай, опять, как в первый раз, – приказал он Людочке. Онемела и, казалось, дар речи пропал. «Нельзя мне», – но вспомнила то ощущение забвения и молча взяла стакан, наполовину наполненный зельем. Выпила, как учил сосед, быстро, на вдохе. «Не надо нюхать. Не дышать, сразу закусить селедочкой. Глядишь, и аппетит придёт. А то так и ноги протянуть можно».
И правда, горячее тепло разлилось внутри. Как-то спало напряжение. Выдохнула и начала есть. Все подряд. «Оказывается, я очень голодна», – успела подумать, а сосед наливал ещё сто грамм. «Фронтовые», – как пояснил он. Людочка взяла стакан, а потом, как бы спохватилась, и хотела поставить, но не тут-то было. Сосед, как дьявол из табакерки, веселым голосом и, поддерживая за локоть, продолжал, что плохая это примета – взять стакан и не выпив, ставить на стол. Деньги водиться не будут. Выпили. Сосед засобирался, хотя бутылку оставил. «На похмелье», – на прощание сказал. – Завтра болеть будешь, так грамульку и выпей перед обедом, хоть поешь».
Хоть похмелья утром не было и ночь крепко спала, на другой вечер выпила полстаканчика, чтобы спалось. И на следующий тоже. Пока бутылка с водкой не кончилась. Людочка лечилась регулярно, без пропусков.
А как кончилась, на её месте другая появилась. Пробовала уснуть без спиртного. Промучилась до полуночи, да и махнула рукой: «Кому, кроме меня, хуже-то будет?» Заныла душа, затрепыхалась, как бы предупреждала: «Хуже будет!» – но так хотелось покоя и забвения. Только зря Людочка думала, что ей одной хуже-то будет. Мальчишки всё понимали, и мама учила их, что спиртное – это зло. И плакали, и убеждали мать не пить, но зелёный змей уже крепко вцепился в свою жертву.
Маня не могла часто проведывать Людочку: Алеша в школе и Иришка на руках. Куда с ними по автобусам? Иришкин папаша приходил регулярно, раз в месяц, приносил подарки детям и алименты, еды повкуснее. Себе брал водку, а Мане – вино или ликёр. Тогда появилось всё в магазинах. Аня хоть и злилась, но ждала его. Мыла, убирала и без того чистую комнату. Всегда опрятная, в своём халатике, встречала его. Накрывала на стол, и усаживались всей семьёй. Муж бывший всегда с удовольствием ел Манину стряпню, нахваливал, а сам взял за моду рассказывать о себе, о своей жизни с новой женой и даже совета просил:
– Как её утихомирить? Скандальная уж очень и ревнивая. Не разрешает к вам ходить. Злится очень. Что мне делать, Маняша? Люблю я её, и вас оставить не могу, – говорил, а сам жадно ел горячие щи.
«Видать, молодуха-то не балует», – молча глядя на него, думала Маня.
– И что же ты решил? – спросила, а сама плеснула в стакан водки. Оперлась на руку и пристально посмотрела в его глаза. Он молчал и продолжал хлебать щи вприкуску с чесноком и солёным салом. «А неплохо он устроился», – Маня улыбнулась и запела: «Расцвела под окошком белоснежная вишня…» Любил муженёк слушать, как пела Маня. Голос у неё был негромкий, бархатный, и пела так, что за душу брало. Пела ещё песни, между делом наливая обоим спиртное. Иришка уже кашку ела, сытая, разомлевшая, уснула на руках у отца. Алеша тоже пошёл за свою перегородку смотреть мультики, а Маня просто сказала: «Не уходи сегодня, останься». Так не хотелось отпускать его, так соскучилась… Придвинулась ближе, погладила такой непокорный вихор на его голове и поцеловала горячо в губы. Так хотелось верить, что всё у них получится, что заживут они опять вместе, как раньше, счастливо.
На утро Маня суетилась на маленькой кухоньке, которую муж собственноручно отгородил от комнаты перегородкой из железа, на которой в кашпо висели вьющиеся цветы.
Потихоньку лилась музыка из динамика; Маня подпевала одному модному певцу, пританцовывая пекла блины, которые со скоростью света поглощал Алеша. «Растёт парень», – с любовью глядя на сына подумала и пошла будить мужа. Тот лежал улыбаясь, жмурился, выдыхая запах блинов, но попросил горячих щей.
– Ох, Маняша, никто таких не варит. С похмелья самое то!
Алеша убежал в школу, поцеловал мать и пожал отчиму руку. Муженёк улетал блины, ожидая пока греется борщ:
– Мань, – заговорил он, выводя Маню из эйфории. – Я, что сказать-то вчера хотел? Развестись нам надо. Моя-то требует, уйти грозится.
Думала, ослышалась или шутка такая? Взяла прихваточку, чтобы не обжечь руки, подошла к нему и вылила горячие щи на голову, прямо на вихор, который вчера с такой любовью целовала.
Ох, не ожидал! Закричал каким-то визгливым бабьим голосом. Побежал мыться, смазывать растительным маслом, чтобы волдырей не было. Маняша смотрела на всё это спокойно, как бы со стороны, и понимала, что любовь её – это просто иллюзия, что невозможно любить человека, который так обижает и унижает тебя. Имеет любовь такое свойство: как приходить, так и уходить. Так вот, поняла и выдохнула: теперь свободна от обещаний, ожиданий, ревности, слёз и обид. Чужой, а чужих не держат. Пусть идёт. У него своя жизнь, у нее своя. Разошлись их дорожки, как в море корабли.
– Успокойся, – сказала спокойным голосом Маня. – Иди, держать не буду и развод дам, без проблем. Не люблю тебя больше. И больше не приходи; алименты через приставов.
Не было больше звенящей пустоты после ухода мужа. Солнечный лучик едва пробивался из-за туч, освещая дорогу, до которой нужно ещё добраться. Маня посмотрела в окно, проводила взглядом теперь уже бывшего мужа. Достала из холодильника бутылку, налила себе половину стакана, выпила и ничего не почувствовала. Налила ещё, выпила – опять ничего: ни теплоты, ни успокоения. После третьего раза закружилась голова. Сколько ещё пила – не помнит. Очнулась от того, что Алеша со слезами на глазах будил мать. Рядом на полу спала зареванная Иринка.
Нет, не всегда, но частенько Маняша стала прикладываться к бутылке – алиментов, детских пособий... Да и когда с Людочкой встречались, без этого не обходилось.
Продолжение следует...
Следующая глава 15:
Предыдущая глава 13: