Звонок раздался в половине седьмого утра. Лиза схватила трубку, сердце забилось тревожно — кто может звонить в такую рань? На экране высветилось имя Тамары.
— Лиза, это я... — голос был хриплым, надломленным. — Можешь приехать? Максиму плохо.
Лиза села на край кровати, ноги подкосились. Полгода прошло с их развода, полгода она училась жить без человека, с которым прожила пятьдесят лет.
— Что случилось? — выдохнула она.
— Инсульт... вчера вечером. Он в больнице, в реанимации. Просит тебя.
Телефон выпал из рук. Лиза смотрела в окно на серое утреннее небо, а перед глазами стоял Максим — такой, каким она видела его на рынке месяц назад: располневший, постаревший, с тяжелой сумкой на колесиках.
Через час она уже стояла в больничном коридоре. Тамара сидела на скамейке — маленькая, съежившаяся, с палочкой в руке. При виде Лизы она заплакала.
— Прости меня, Лиза. Прости за все. Я думала... я думала, что смогу сделать его счастливым. А получилось...
— Не время сейчас об этом, — отрезала Лиза, хотя внутри все кипело. — Что говорят врачи?
— Состояние тяжелое, но стабильное. Говорит с трудом, правая сторона почти не работает. Но он в сознании. И все время повторяет твое имя.
Дверь реанимации открылась, вышел врач в зеленой форме.
— Родственники Максима Петровича?
— Я жена, — сказала Тамара.
— Я тоже жена, — твердо произнесла Лиза. — Бывшая. Пятьдесят лет в браке.
Врач удивленно посмотрел на обеих женщин, потом махнул рукой.
— Можете зайти. По одной. Пять минут.
— Иди ты, — тихо сказала Тамара. — Он тебя ждет.
Лиза вошла в палату. Максим лежал под капельницей, бледный, с закрытыми глазами. Она села на стул рядом, взяла его руку — холодную, безжизненную.
— Макс, это я.
Он открыл глаза, попытался улыбнуться. Левый уголок рта дернулся.
— Ли... за... прос... ти...
— Тише, не говори. Береги силы.
— Ду... рак... я... ду... рак...
Слезы потекли по его щекам. Лиза достала платок, вытерла их. Как много раз вытирала слезы их сыну, когда он был маленьким. Как вытирала внучке, когда та прибегала к бабушке с разбитыми коленками.
— Все будет хорошо, Макс. Ты поправишься.
— До... мой... хо... чу... до... мой...
— Какой домой? — не поняла Лиза.
— К те... бе... на... ша квар... тира...
Лиза молчала. Что она могла сказать? Что простила? Не простила. Что возьмет обратно? А как же Тамара, которая сидит в коридоре со своей больной ногой?
— Сначала выздоравливай, — наконец сказала она. — А там посмотрим.
Вышла из палаты, села рядом с Тамарой. Молчали обе. Потом Тамара заговорила:
— Знаешь, я всю жизнь мечтала о семье. Муж у меня умер рано, детей не было. Сорок лет одна. А когда Максим стал ухаживать... Господи, я почувствовала себя девчонкой! Цветы носил, комплименты говорил. Я понимала, что это чужой муж, что нехорошо так делать, но не смогла устоять. Думала — имею право на счастье хоть на старости лет.
— И что, стала счастливой? — жестко спросила Лиза.
— Первые месяцы — да. А потом... Сломала ногу, и все покатилось. Он за мной ухаживал, но я видела — тяготится. По тебе скучает. Фотографию вашу семейную нашла у него в кармане, так он покраснел, как мальчишка. Сказал, что у Алешки взял, внучку показать хотел кому-то.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Затем, что я его отпускаю. Если выживет, если ты согласишься — забирай. Я не смогу за парализованным ухаживать, сама еле хожу. А ты сможешь. Ты сильная.
Лиза встала, прошлась по коридору. В окне виднелись желтые осенние деревья, редкие прохожие спешили по своим делам. Нормальная жизнь. А у нее?
Телефон зазвонил — сын.
— Мам, я еду. Татьяна Ивановна позвонила, сказала про отца. Ты где?
— В больнице.
— Как он?
— Плохо, Алеша. Инсульт. Парализовало правую сторону.
— Буду через три часа. Мам, держись.
Положила трубку. Тамара смотрела на нее снизу вверх, как побитая собака.
— Не смотри так, — сказала Лиза. — Не жалей меня. И себя не жалей. Мы все получили то, что заслужили. Ты хотела мужа на старость — получила больного старика. Он хотел новой жизни — получил инсульт. А я хотела покоя — вот и имею.
— Ты злая, — прошептала Тамара.
— Нет. Просто уставшая. Пятьдесят лет я о нем заботилась. Стирала, готовила, терпела его монологи, его друзей с их посиделками. Думала — вот выйдем на пенсию, поживем для себя, попутешествуем может. А он что? Сбежал к тебе, как только ты ему пироги с капустой пообещала.
— Не только пироги... Я его слушала, восхищалась...
— А я что, не слушала? Просто не играла в восторг, как ты. Не сюсюкала с ним, как с ребенком. Может, в этом моя ошибка была.
Дверь реанимации открылась, выглянула медсестра:
— Давление упало. Врачи работают. Выйдите пока в холл.
Они вышли, сели в холле на жесткие пластиковые стулья. Тамара достала термос.
— Чай будешь? С лимоном.
— Буду.
Пили чай из одной крышки по очереди. Как подруги. Как сестры по несчастью.
— А помнишь, — вдруг сказала Тамара, — мы же дружили когда-то. В молодости. На танцы вместе ходили.
— Помню. Ты еще в голубом платье была на выпускном. Максим тогда на тебя заглядывался.
— Правда? Не знала. Он потом тебя выбрал.
— Выбрал. И прожили полвека. А потом решил, что можно начать сначала.
— Мужчины в старости как дети становятся. Им кажется, что время можно повернуть вспять.
Приехал Алексей — высокий, статный, копия отца в молодости. Обнял мать, кивнул Тамаре.
— Что врачи говорят?
— Ждем. Давление упало, стабилизируют.
Сидели втроем. Алексей держал мать за руку. Тамара уткнулась в платок. Ждали.
К вечеру Максима перевели в обычную палату. Кризис миновал, но прогнозы врачи не давали.
— Восстановление будет долгим, — сказал заведующий отделением. — Нужен постоянный уход, массажи, занятия с логопедом. И главное — желание самого пациента.
— Он будет ходить? — спросил Алексей.
— Возможно. Если будет работать над собой. Но это месяцы, может, годы реабилитации.
Вышли из больницы затемно. Тамара поковыляла к остановке.
— Тамара Николаевна, — окликнул ее Алексей, — давайте подвезу.
— Спасибо, не надо. Я на автобусе.
Уехала. Лиза с сыном сели в машину.
— Мам, что будешь делать?
— Не знаю, сынок. Честно — не знаю.
— Он твой муж. Мой отец.
— Бывший муж. Это он сам выбрал.
— Люди ошибаются, мам. Ты же видишь — он раскаивается.
— Видеть-то вижу. Только что мне с этим раскаянием делать? В сердце как будто что-то оборвалось тогда, когда он ушел. Я полгода себя собирала по кусочкам. А теперь что?
— А теперь решать тебе. Но подумай — сможешь ли ты жить спокойно, если оставишь его там, с ней? Она же сама больная.
Дома Лиза долго не могла уснуть. Ходила по квартире, трогала вещи. Вот кресло Максима — он любил в нем телевизор смотреть. Вот его кружка — большая, с корабликом. Не выбросила, рука не поднялась.
Кот Васька терся о ноги, мурлыкал.
— Что, Вась, тоже не спится? Дедушку твоего жалко?
Кот запрыгнул на колени, уткнулся мордой в ладонь.
Утром позвонила Татьяна:
— Слышала про Максима. Как ты?
— Нормально.
— Врешь. Я сейчас приеду.
Приехала с пирогами, с термосом супа.
— Ешь давай. А то исхудала вся. Ну что врачи?
Лиза рассказала. Татьяна слушала, качала головой.
— Дожил мужик. А ведь бегал, на велосипеде гонял. Здоровый был.
— Видимо, стресс. Или возраст. Семьдесят три все-таки.
— Да какой возраст! Мой-то на пять лет старше, а огурцом. Правда, от меня никуда не бегал.
— Твой умнее.
— Забирать будешь?
— Не знаю, Тань. Сил нет на больного. Я только-только жить начала. На курсы компьютерные записалась, в бассейн хожу. А тут — памперсы, пролежни, круглосуточный уход.
— А совесть?
— А где была его совесть, когда он меня бросил?
— Лиза, не сравнивай. Он дурака свалял, да. Но ты же не такая. Ты другая.
Вечером Лиза снова пошла в больницу. Максим не спал, смотрел в потолок.
— Привет, — села рядом.
Он повернул голову, попытался улыбнуться. Получилось криво.
— При... шла...
— Пришла. Суп тебе принесла, Татьяна сварила. Медсестра сказала, можно.
Кормила с ложечки, как ребенка. Он послушно глотал, не отводил глаз.
— Вкус... но...
— Татьяна умеет.
— Ты... то... же... уме... ешь...
— Умею много чего. И без тебя научилась.
— Злись... ся...
— А что мне, радоваться? Что муж к другой ушел, а когда скрутило — вспомнил про меня?
Заплакал. Слезы текли по щекам, а вытереть не мог — руки не слушались.
Лиза вытерла платком, вздохнула.
— Не плачь. Вредно тебе волноваться.
— Я... ду... рак... прос... ти...
— Максим, давай не будем сейчас об этом. Ты лечись, восстанавливайся. Алешка завтра приедет, внучку привезет.
— А... ты?
— А я что? Я буду приходить. Навещать.
— Толь... ко... наве... щать?
Не ответила. Собрала посуду, поправила одеяло.
— Спи. Завтра приду.
Вышла, а у самой слезы ручьем. Пятьдесят лет прожили, сына вырастили. Столько всего было — и хорошего, и плохого. Как отрезать, выбросить?
Дома ждал звонок от Тамары:
— Лиза, можно к тебе прийти?
— Приходи.
Пришла с тортом, с бутылкой вина.
— Давай выпьем. За что — сама не знаю. За нашу дурость?
Выпили. Тамара раскраснелась, разоткровенничалась:
— Знаешь, я ведь его не любила. Просто одиноко было. Страшно старость в одиночестве встречать. А он ухаживал красиво, внимание оказывал. Я и растаяла.
— А он тебя любил?
— Не знаю. Может, в начале казалось. А может, просто новизны хотел. Ты же знаешь мужчин — им подтверждение нужно, что еще могут.
— Могут что?
— Женщину завоевать. Чувствовать себя самцом.
— В семьдесят три года?
— А что возраст? Душа-то молодая остается. Вот и мечется.
Сидели, пили вино, вспоминали молодость. Оказалось, много общего было, просто забылось за годами.
— А я ведь тебе завидовала, — призналась Тамара. — У тебя семья, сын, внучка. А у меня никого.
— Теперь не завидуешь?
— Теперь нет. Теперь понимаю — чужое счастье не присвоишь. Как не старайся.
Расстались поздно, почти подругами.
Прошла неделя. Максима выписали. Встал вопрос — куда?
Тамара сразу сказала:
— Я не смогу. Физически не смогу. Сама еле хожу.
Алексей предлагал:
— Давайте к нам. Найдем сиделку.
— Нет, — сказал Максим с трудом. — До... мой... хо... чу...
Все смотрели на Лизу.
Она молчала. Потом сказала:
— Хорошо. Забирайте его ко мне. Но с условиями.
— Какими? — спросил сын.
— Сиделка — за ваш счет. Я буду готовить, следить, но не могу круглосуточно. И второе — никаких претензий. Я делаю это не из любви, а из жалости. И чтобы он понял — прежней семьи нет и не будет.
Максима привезли на носилках. Внесли в квартиру, уложили в спальне — в той самой, где они прожили полвека.
Он смотрел по сторонам, узнавал каждую вещь, каждый угол. На глазах слезы.
— Не плачь, — сказала Лиза. — Ты дома. Чего добивался.
— Спа... си... бо...
— Не благодари. Я не для тебя это делаю. Для себя. Чтобы совесть была чиста.
Но когда он уснул, села рядом, смотрела на его лицо. Постаревшее, осунувшееся, но такое родное. Полвека рядом — это не вычеркнешь.
Вечером пришла сиделка — молодая женщина, опытная.
— Покажите, где что. Я ночную смену возьму, а вы днем.
Показала. Устроила. Ушла на кухню, села у окна.
Кот Васька запрыгнул на колени.
— Ну что, Вась, вернулся наш дедушка. Не так, как хотелось, но вернулся. Теперь будем жить втроем — ты, я и он. Только это уже не семья, Васька. Это просто... сожительство по необходимости.
За окном шел снег. Первый в этом году. Белый, чистый, прикрывающий всю грязь.
Лиза смотрела на снег и думала — может, и ее боль когда-нибудь так запорошит? Может, научится жить с этим человеком под одной крышей, не вспоминая предательство?
Телефон зазвонил. Тамара.
— Как он?
— Спит.
— Лиза... спасибо тебе.
— Не за что. Я не для тебя и не для него. Для себя.
— Все равно спасибо. Ты сильная. А я... я уеду. К сестре в другой город. Не могу здесь больше.
— Езжай. Всего хорошего.
Положила трубку. Из спальни донесся стон. Пошла проверить.
Максим не спал, смотрел на нее.
— Больно?
— Нет... прос... то... страш... но...
— Чего боишься?
— Что... не... прос... тишь...
— А я и не простила. И не прощу, наверное. Но буду рядом. Потому что не могу иначе. Понимаешь? Не могу бросить тебя, как ты меня бросил. Не такая я.
Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза.
Лиза вытерла ее, поправила подушку.
— Спи. Утром массажист придет. Будем тебя поднимать.
— Бу... дем?
— Будем. Не я одна. Алешка поможет, Аленка. Татьяна обещала приходить. Не бросим.
— А Та... мара?
— Уехала. Насовсем.
— По... нят... но...
Замолчали. За окном снег падал все гуще, укрывая город белым покрывалом.
— Ли... за...
— Что?
— Я... люб... лю... те... бя...
— Молчи. Поздно уже для таких слов. Полвека прожили, а ты только сейчас вспомнил.
— Все... гда... лю... бил...
— Странная у тебя любовь. К другой уйти.
— Ду... рак...
— Да, дурак. Старый дурак. Но теперь уже поздно что-то менять. Будем доживать. Как соседи. Как чужие люди под одной крышей.
— Прос... ти...
— Спи, говорю.
Вышла, закрыла дверь. А сама села в коридоре на табуретку и разрыдалась. Тихо, чтобы не услышал.
За что ей такое испытание? За что эта боль?
Телефон зазвонил — сын.
— Мам, как вы?
— Нормально. Спит он.
— Мам, ты молодец. Я горжусь тобой.
— Не надо, Алеша. Я не молодец. Я просто... не могу иначе.
— Это и есть настоящая любовь, мам.
— Какая любовь? Привычка это. Полвека вместе — как отрезать?
— Мам, а может, вы помиритесь? Может, все образуется?
— Не образуется, сынок. Разбитую чашку не склеишь. Трещина всегда видна будет.
— Но японцы разбитую посуду золотом скрепляют. И она становится еще красивее.
— Мы не японцы, Алеша. Мы простые русские люди. У нас золота нет. Только боль и обиды.
— Мам...
— Все, сынок. Спасибо за звонок. Завтра приезжай, поможешь отца в ванную отнести.
Положила трубку. Встала, пошла на кухню. Поставила чайник.
Завтра новый день. Нужно будет готовить специальную еду для Максима, делать упражнения, читать ему вслух — врач сказал, это помогает восстановлению речи.
Будет жить. День за днем. Без любви, но с состраданием. Без прощения, но с заботой.
А может, время действительно лечит? Может, через год, два, боль утихнет?
Посмотрела в окно. Снег перестал. Выглянула луна, осветила белый двор.
Красиво. Чисто. Как будто мир обновился.
— Господи, — прошептала Лиза. — Дай мне сил. Дай мудрости. И если можешь — излечи мою душу. Как-нибудь. Когда-нибудь...
Из спальни донесся зов:
— Ли... за...
— Иду, — откликнулась она. — Иду.
И пошла. К человеку, который был когда-то мужем. Который стал теперь просто больным стариком, нуждающимся в помощи.
Пошла, потому что не могла иначе.
Потому что за полвека совместной жизни души срослись, как срасаются корни старых деревьев. И даже если ствол расщепило молнией, корни остаются единым целым.
Навсегда.