Девяностые. В нашем селе время будто застряло в колее, как гружёный «ЗИЛ» в весенней грязи. Всё приходило в неисправность: трактора, водонапорная башня, и особенно — жизнь. Но были в этой рухляди и свои маяки. Один из них — аромат свежего хлеба, что витал над сельской пекарней.
Пекарня была царством хромоногого дяди Вани. Мужик с золотыми руками и таким же золотым сердцем, если это сердце не застилала видная на метр юбка. Он и шутил грубовато, и хлеб пёк — закачаешься. Душа у хлеба была, не то что нынешний, ватный.
Но душа-душой, а печь-капризуля грелась форсункой, которая вечно чихала, хандрила и гасла в самый неподходящий момент. И тогда по всему селу неслось: «Валеру зовите!»
Валера, моторист, был вторым по значимости человеком после председателя. Безотказный. Приходил хоть ночью, с красными от недосыпа глазами, молча ковырялся в железных кишках, что-то подпиливал, стучал молотком — и о, чудо! — форсунка, плюясь, оживала. Благодаря его рукам дядя Ваня снова мог ставить опару, а село — получать свой главный, а часто и единственный, продукт.
Хлеб пекли два раза в день, и он был на вес золота. Изредко д. Ваня ставил третью опару. Чаще всего накануне выходного дня. В пекарне висел список, кому сколько отпускать по количеству человек семье. Но списки списками, а живот подводит. Народ с утра занимал очередь — голодный, озлобленный, тертый жизнью. И среди этого людского моря была маленькая щепка — Настенька, дочка Валеры.
Её задача была — добыть хлеб. Битва за горячую буханку стала её ежедневной работой. Её толкали, оттирали от прилавка, она стояла в давке до глубокой ночи, сжимая в потной ладошке смятые рубли. Часто возвращалась домой, опустошённая, с пустыми руками.
—Ну как же так? — тихо спрашивал Валера, глядя на её испуганные глаза.
—Недосталось, — шептала Настя, опуская голову и пряча слёзы.
Валера злился.Сжимал кулаки. А потом шёл и чинил форсунку. «Все хотят есть», — бубнил он сам себе, выкручивая очередную сгоревшую деталь. Совесть не позволяла иначе.
Но всему есть предел. День «Х» наступил тихо, как и все дни. Настя с утра ушла за хлебом. Вернулась поздно, когда уже совы начали перекликаться за околицей. Не было в её руках заветной буханки. Было другое — порванное пальтишко с оторванными пуговицами и лицо, распухшее от слёз.
— Где же хлеб? — испуганно спросила мать.
Настя, рыдая, выдохнула:
—Две первые выпечки… меня вытолкали. Не пробиться… А на третьей… дядя Ваня… весь хлеб в чан скинул. Говорит, кончился. А сам потом… «конторским» под полой продавал.
Валера слушал молча. Не перебивал. Лицо его стало каменным. Он подошёл, потрогал оторванную пуговицу, погладил дочку по голове.
—Иди спать, дочка. Больше ты туда не пойдешь!
А наутро он не пошёл в пекарню. Он сел в рейсовый автобус и укатил в район. Вернулся с несколькими мешками муки. Во дворе, у старого сарая, закипела работа. Он сложил из кирпича печь. Неказистую, но свою. Жена, вздохнув, нашла в закромах бабушкины рецепты.
Первый каравай вышел комом. Второй — пригорел. Третий — уже был съедобным. А с каждым новым днём жена Валеры становилась настоящей хлебопёкой. Хлеб у неё получался душистый, с хрустящей корочкой. Сначала соседи стеснялись, а потом стали обращаться, чтоб купить буханку. Уж больно вкусно пахнет он на всю улицу.
А через неделю к калитке Валеры приковылял дядя Ваня.
—Валера, родной! Форсунка опять! Всё село без хлеба сидит! Неужто людей подведешь?
Валера вышел из сарая, вытирая руки о ветошь. Посмотрел на дядю Ваню не зло, а с усталой твёрдостью.
—Люди? — переспросил он. — А моя дочь — не человек? Её, маленькую, по твоей милости в грязи топтали, пока ты «конторским» хлеб из-под полы носил. Нет, Иван. Всё. Дальше без меня.
Он развернулся и ушёл обратно в сарай. Слышал, как хромоногий пекарь ещё долго стоял у его калитки, что-то беззвучно шепча, а потом поплёлся прочь.
Пекарня так и не открылась. Форсунка, оставшаяся без мастера, на этот раз замолкла навсегда. А из трубы над домом Валеры каждый день поднимался в небо ровный, добрый дымок. Дымок домашнего хлеба. Хлеба, который больше не нужно было добывать с боем.