— Можем позвать твоих родителей на новоселье, — Сергей разматывал упаковочную ленту с коробки посуды.
Марина замерла, держа в руках рулон обоев для детской.
— Нет.
— Мариш, прошло пять лет.
— Сказала нет, — она резко бросила рулон на пол. — Димку позову, если захочет. Их не надо.
Сергей выпрямился. За пять лет брака он научился читать жену по интонации. Сейчас её голос звучал как лёд.
— Они твои родители.
— Были, — Марина отвернулась к окну. — Отец выгнал меня из дома, когда узнал про художественное училище. Назвал позором семьи. А Димке купили квартиру в центре после университета. За то, что пошёл по его стопам.
Сергей знал эту историю. Восемнадцатилетняя девчонка ночевала у подруг, работала официанткой до полуночи, сама платила за учёбу. Он встретил её на третьем курсе, когда она уже снимала комнату в общежитии и делала дизайн листовок за копейки.
— Может, дать им шанс?
— Серёж, я серьёзно. Не хочу их видеть.
— Понимаю, но...
— Не дави, — она повернулась. — Прошу.
Сергей замолчал. Внутри всё сжалось знакомой болью. Три года назад умерла его мать. Нина Семёновна. Одна в больничной палате, где её находили в луже рвоты каждое утро.
Он тогда жил в другом городе, сменил номер, не отвечал на письма соседей.
Мать пила. Била его ремнём после школы. Пропивала его стипендию в техникуме. Однажды выбросила дипломный проект в окно — решила, что он слишком много времени тратит на компьютер вместо работы.
В девятнадцать он сбежал. Поступил в университет, снял комнату, работал грузчиком по ночам. Когда она нашла его номер и позвонила пьяная, требуя денег, он просто заблокировал её.
Теперь он слышал её голос по ночам. Тонкий, надломленный: "Серёженька, прости. Я больная, я не хотела."
Он мог приехать, когда соседи написали, что ей плохо. Но не сделал. И теперь этот груз не отпускал.
Марина вернулась через час, обняла его сзади у раковины.
— Не грызи себя, — сказала тихо. — Алкоголизм не оправдание.
— Я потерял душу, Мариш. Не смог простить.
— Ты защищался. Единственным способом, который знал.
— Но я мог хотя бы попытаться...
— Серёж, ты не виноват.
— Именно поэтому говорю тебе про твоих. Время не бесконечно.
Марина молчала. Обнимала его, чувствуя напряжение. Но ответа не было.
Новоселье превратилось в ад через сорок минут после начала. Гости болтали, смеялись, Илья носился между людьми с машинкой. Сергей наливал вино, когда в дверь позвонили.
Дмитрий стоял на пороге не один. За его плечом Марина увидела отца в тёмном костюме и мать с букетом.
— Что это?
Гости замолчали.
— Доченька, — мать шагнула вперёд. — Мы хотели...
— Вон. Немедленно.
— Мы имеем право, — отец выпрямил спину. — Ты наша дочь.
— Была! — Марина почувствовала, как внутри всё закипает. — Пять лет молчали! На свадьбу не пришли! Внука не знаете!
— Марина, пожалуйста, — мать сделала шаг. — Давай спокойно...
— Спокойно? — она засмеялась. — Пять лет тишины. Теперь хотите поговорить?
— Я преподал тебе урок, — отец смотрел холодно. — За неуважение к семье.
— Урок? Выгнать восемнадцатилетнюю дочь зимой на улицу?
— Должна была думать. Я вкладывал деньги, время. Ты всё выбросила ради красок.
— Папа, хватит, — попытался вмешаться Дмитрий. — Мы мириться пришли.
— Всё имущество останется Дмитрию, — добавил отец. — Ты не получишь ничего. Подумай о будущем.
— Мне плевать на ваши деньги! — кричала Марина. — Уходите!
— Марина, подумай о сыне, — мать плакала. — О семье.
— Какой семье? Вы лишили меня семьи пять лет назад!
Сергей подошёл, положил руку на плечо жене.
— Может, выслушать?
— Нет, — Марина смотрела на родителей. — Они всё сказали.
Станислав Игоревич и Людмила Петровна ушли. Гости разошлись через полчаса.
Дмитрий остался.
— Мама просила, — он сидел на диване. — Думала, время изменит.
— Время не лечит жестокость, — отрезала Марина. — Они даже не извинились.
— Мариш, прости. Они скучают. Мама плачет.
— Тогда почему молчала пять лет?
— Боялась отца. Ты знаешь, какой он.
— Знаю. Поэтому не хочу их видеть.
Сергей обнял жену.
— Иногда лучше простить, пока не поздно.
— Твоя мать была больна. Эти просто злые.
— Может, они тоже больны? По-своему?
— Не защищай их.
— Не защищаю. Просто не хочу, чтобы ты несла мой груз.
Дмитрий поднял голову.
— Может, я зря?
— Может, нет, — неожиданно сказала Марина. — Теперь я точно знаю, что они не изменились.
Но в её глазах была тоска.
Прошло два года.
Звонок Дмитрия в семь утра разбудил их обоих.
— Отец в больнице. Инсульт. Врачи не обещают ничего.
Марина сидела на кровати, телефон дрожал в руке.
— Что случилось?
— Ночью упал в кабинете. Мама нашла утром. Может не выкарабкаться. Левая сторона парализована.
Внутри оборвалось. Отец учит её кататься на велосипеде. Отец несёт на плечах первого сентября. Отец читает Пушкина на ночь.
Когда он стал чужим?
— Мариш, ты слышишь?
— Да.
— Мама просит приехать. Она одна, я не могу взять больничный.
— Не знаю, Дим.
Сергей взял её руку.
— Поезжай. Потом будет поздно.
— Поезжай, — повторил. — Ради себя.
— Мариш, пожалуйста, — в голосе Дмитрия была мольба.
— Хорошо.
В больнице мать обняла дочь и разрыдалась.
— Маришенька. Спасибо. Он без сознания, но слышит, говорят врачи.
— Как он?
— Плохо. Если выживет, останется инвалидом.
— Что делал ночью в кабинете?
— Писал что-то. Последние три года. Никому не показывал.
В реанимации лежал не грозный Станислав Игоревич, успешный юрист. Лежал старик с трубками и осунувшимся лицом.
Марина взяла его руку. Холодную.
— Я злилась. Столько лет. За то, что выгнал. Не пришёл на свадьбу. Димку любил больше. Но... прощаю, пап.
Отец приоткрыл глаза. Узнал. Губы шевельнулись.
— Прости.
— Всё нормально.
— Стол... кабинет...
— Не говори. Береги силы.
— Люблю... тебя...
Марина рассказывала о работе, о заказе от крупной компании. Об Илье, который читает по слогам. Показывала фотографии.
Отец слушал, сжимая руку.
Мать принесла чай.
— Он гордился тобой. Последние годы говорил.
— Говорил?
— Да. Переживал, что был строг. Но не знал, как подойти.
Отец умер на третий день. Тихо, когда Марина держала руку.
— Он ждал тебя, — сказала мать. — Теперь ушёл спокойно.
Дома Марина лежала в кровати, смотрела в потолок.
— Вместо радости пустота.
— Он попросил прощения?
— Да. Впервые сломил гордость.
— Это главное.
— Я думала, он ненавидит. А он любил. Просто не умел показать.
Сергей обнял.
— Прости себя за мать.
— Мы дураки. Держались за обиды.
— Да. Но живы. Можем жить дальше.
— Сходи к матери на кладбище. Поговори.
— Схожу.
За окном шёл дождь. Тяжёлый, осенний.
Похороны прошли тихо. Коллеги отца, родственники, соседи. Марина стояла у могилы с Ильёй на руках.
— Мама, дедушка на небе?
— Да, солнышко.
— Он знает, что я читаю?
— Знает.
На следующий день мать пришла с коробкой.
— Маришенька, отец просил передать. Он писал три года.
Внутри лежала толстая тетрадь.
— Что там? — спросила Марина.
Людмила Петровна открыла первую страницу.
— Он писал о тебе. Каждый день. Видел тебя с коляской, но не мог подойти. Боялся, что не простишь.
— И что дальше?
— Ходил к психологу. Хотел написать письмо, но не решался. Записывал, как видел объявление про твою мастерскую. Хотел зайти, но не мог.
Марина взяла тетрадь. Полистала. Страницы испещрены мелким почерком.
— Он три года писал это? — спросила тихо.
— Да. Каждый день. Я находила его по ночам в кабинете. Плакал иногда.
— Почему не пришёл сам?
— Гордость. Страх. Не знаю, доченька.
Марина закрыла тетрадь.
— Можно оставить у себя?
— Конечно.
Вечером Марина сидела на балконе. Тетрадь лежала рядом. Нераскрытая.
Сергей вышел, протянул чай.
— Будешь читать?
— Не знаю.
— Может, стоит?
— Зачем? Он умер. Поздно что-то менять.
— Но ты узнаешь...
— Что узнаю? — она повернулась. — Что он жалел? Что хотел вернуть? Это не изменит того, что он сделал.
— Мариш...
— Серёж, я простила его в больнице. Сказала, что всё нормально. Он услышал. Умер спокойно. Этого достаточно.
— Но груз остался?
— Да. И никуда не денется. Я приняла это.
Сергей сел рядом.
— Я так и не сходил к матери на кладбище.
— Сходишь?
— Не знаю. Боюсь, что ничего не почувствую. Или почувствую ещё больше вины.
— Мы оба застряли, — Марина посмотрела на тетрадь. — С грузом, который не отпускает.
— Может, это и есть жизнь? Тащить всё это дальше.
— Наверное.
Они сидели молча. Дождь закончился. Город шумел внизу.
Марина взяла тетрадь, встала.
— Куда? — спросил Сергей.
— На полку. В дальний угол.
— Не будешь читать?
— Нет. Не хочу знать, как он страдал три года. Пока я страдала пять лет до этого.
Она ушла в квартиру. Сергей остался на балконе.
Он понял: прощение не стирает боль. Не возвращает потерянные годы. Не делает прошлое другим.
Оно просто даёт возможность жить дальше. С тем же грузом. Но чуть легче.
Через месяц Сергей съездил на кладбище. Постоял у могилы матери. Ничего не сказал. Просто постоял.
Вернулся домой.
— Как? — спросила Марина.
— Никак. Постоял и ушёл.
— И что чувствуешь?
— То же самое. Но хоть съездил.
Марина кивнула.
Тетрадь отца так и лежала в дальнем углу шкафа. Нераскрытая.
Иногда Марина думала о ней. Представляла, что там написано. Но открывать не хотела.
Какой смысл читать извинения человека, который не смог их произнести при жизни?
Какой смысл знать, как он страдал, если это не меняет того, как страдала она?
Прощение случилось. В больничной палате. В последние минуты.
Этого оказалось достаточно. И одновременно мало.
Жизнь продолжалась. С грузом. С болью. С пустотой там, где могла быть близость.
Марина работала, растила Илью, любила Сергея. Жила дальше.
Но иногда, когда город засыпал за окном, она думала о том, что некоторые раны не заживают.
Они просто становятся частью тебя.
И с ними приходится жить.