— Алина Максимовна? Это Евгения. Жена вашего отца.
— Бывшая жена, — поправила Алина, выключая компьютер.
— Неважно. Максим умер. Похороны послезавтра.
— Соболезную.
Алина положила трубку. Встала из-за стола, подошла к окну. Апрель, серые пятиэтажки, площадка с облупившимися качелями. Тридцать два года, директор отдела продаж, квартира в центре. Никаких мужей, детей, обязательств.
Телефон снова ожил.
— Алина, ты меня слышала? Отец умер!
— Слышала, Евгения.
— И что ты собираешься делать?
— Ничего.
— Но это же твой отец!
— Был.
На том конце повисла пауза. Потом голос Евгении стал жёстче:
— На похороны скидываемся пополам. Тридцать восемь тысяч. Карту скину.
— Не буду.
— Ты что, серьёзно?
— Абсолютно.
Алина отключила звук и вернулась к ноутбуку. Отчёт надо сдать до шести. Евгения пусть звонит сколько хочет.
Двадцать лет назад Алина сбежала из дома в пятницу вечером. Рюкзак с фотографиями мамы, три книги, тёплая кофта. Автобус до бабушки. Сорок минут тряски, слёзы размазаны по лицу, но она не плакала вслух.
Максим не заметил. Он ругался на кухне с Евгенией, пятилетняя Даша орала в детской. Алина вышла, закрыла дверь тихо.
Нина Петровна встретила внучку в старом кардигане, который пах мятой.
— Деточка.
Прижала к себе, не спрашивая ничего.
Максим позвонил через три часа. Голос дрожал:
— Мама, она у тебя?
— У меня. Живая.
— Слава богу! Мы думали в полицию звонить...
— Звоните, — Нина Петровна посмотрела на спящую внучку. — Может, там объяснят, почему ребёнок сбегает из дома.
— Не начинай. Просто... сложный период.
— Евгения требует избавиться от Алины, а ты молчишь. Это не сложный период, Максим. Это предательство.
Он молчал. Потом сказал тихо:
— Может, ей правда лучше у тебя? Временно.
Вот тогда Нина Петровна и поняла: сын её проиграл.
Алина вернулась в настоящее. Евгения продолжала звонить — восемь пропущенных. Потом пришло сообщение:
"Ты бессердечная дрянь. Отец тебя растил, а ты даже на похороны не приедешь!"
Алина открыла чат, написала:
"Отец меня не растил. Он забыл обо мне через два месяца после свадьбы с вами. Деньги на похороны попросите у Даши. Она же любимая дочь."
Отправила. Заблокировала номер.
Максим приезжал к матери ровно один раз. Через две недели после того, как Алина ушла. Пакет с подарками, виноватое лицо.
— Привет, доченька. Соскучился. Может, вернёшься домой?
Алина подняла глаза от тетради:
— Здравствуйте.
Не "папа". "Здравствуйте".
— Я хотел всё наладить...
— У меня уже есть дом. Здесь.
— Но я твой отец...
— Отцы не исчезают на два месяца.
Нина Петровна встала между ними:
— Она всё сказала. Уходи, Максим.
Он попытался что-то возразить, но слов не нашёл. Развернулся, вышел. Больше не приезжал.
А через полгода Нина Петровна продала трёхкомнатную квартиру в спальном районе, сняла двушку поменьше. На разницу растила внучку. Максим звонил, пытался вернуть наследство, угрожал судом.
— Квартира оформлена на меня, — отвечала мать. — Я могу делать с ней что хочу. А ты выбрал Евгению. Живи с выбором.
Он не простил ей этого. Перестал звонить, переводить деньги, поздравлять с праздниками. Нина Петровна умерла через десять лет — инсульт, быстро. Алине тогда было двадцать два. Максим на похороны не приехал.
Сейчас Алина сидела на балконе с сигаретой. Бросала уже три раза, но в стрессе возвращалась. Отчёт можно и завтра доделать.
Телефон снова ожил. Незнакомый номер.
— Алло?
— Алина? Это Даша.
Сестра. Младшая. Той самой пятилетней девочки сейчас двадцать пять.
— Слушаю.
— Я знаю, вы с папой не общались. Но... может, приедешь? Хотя бы на кладбище?
— Зачем?
— Ну... он же отец.
— Твой, может быть. Мой умер двадцать лет назад.
— Не говори так! — голос Даши дрогнул. — Он просто... ему было сложно.
— Сложно было выбрать между двумя дочерьми? Бедняжка.
— Алина, пожалуйста...
— Нет, Даша. Я не приеду. Не заплачу. Не помогу. Максим вычеркнул меня из жизни, когда мне было одиннадцать. Я просто отвечаю взаимностью.
Повесила трубку. Погасила сигарету. Вернулась в квартиру.
Похороны прошли без неё. Алина узнала об этом из соцсетей — Даша выложила фотографию могилы, подпись: "Папа, прости нас за всё".
Прости за что? За то, что он сам выбрал? За то, что предпочёл удобство ответственности? За то, что исчез из жизни старшей дочери и не вернулся ни разу?
Через неделю позвонила Евгения. Голос усталый:
— Мы продаём квартиру. Долги большие, кредиты. Даша говорит, у тебя всё хорошо. Может, поможешь?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
— Но мы же семья...
— Были. Двадцать лет назад.
Положила трубку. Заблокировала и этот номер.
Вечером Алина достала с антресоли старую коробку. Фотографии, письма бабушки, школьные тетради. В самом углу лежала фотография: мама в летнем сарафане, венок из ромашек. Молодая, счастливая.
Светлана умерла, когда Алине было девять. Рак, быстро, больно. Максим после её смерти замолчал. Работа, дом, пустота. Год спустя привёл Евгению. Яркую, громкую, чужую.
Алина тогда ещё верила, что папа вернётся. Что станет прежним, добрым, внимательным. Но он только отдалялся. Отворачивался, когда она пыталась обнять. Молчал, когда Евгения делала замечания. Выбирал тишину.
А потом исчез совсем.
Алина убрала фотографию обратно. Закрыла коробку. Поставила на антресоль.
Она простила отца ровно в тот момент, когда перестала ждать извинений. Прощение — это не про воссоединение. Это про то, чтобы отпустить и жить дальше.
Максим выбрал новую семью. Алина выбрала себя.
И теперь, двадцать лет спустя, она не жалела ни о чём.
На следующий день Алина удалила все номера, связанные с прошлым. Евгению, Дашу, дальних родственников. Очистила память телефона.
Вечером сидела на балконе с чаем. Апрель, серые пятиэтажки, площадка с качелями. Где-то там, в другом районе, Евгения с Дашей разбирали вещи покойного. Делили долги, кредиты, обиды.
А Алина просто пила чай и смотрела в окно.
Свободная.