Алиса сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела, как мелкий дождь рисует тонкие, дрожащие линии на стекле. Октябрь в этом году выдался серым и каким-то глухим, как будто весь город укутали в ватное одеяло, чтобы никто не услышал ни шагов, ни слов, ни собственных мыслей. Телефон на тумбочке молчал, но Алисе казалось, что он вот-вот оживет, завибрирует, снова выведет на экран то имя, от которого у нее перехватывает дыхание: «Мама».
Девять лет. Почти десятилетие, прожитое без этого слова, без права произнести его вслух.
Когда Римма ушла, Алисе было пятнадцать. Возраст, когда еще не умеешь по-настоящему злиться, но уже слишком хорошо понимаешь, что такое предательство. Она помнила тот вечер до мелочей, запах тушеной капусты на кухне, треск старого телевизора, отцовское молчание. И материну фразу, которую потом мысленно повторяла сотни раз:
— Я устала считать копейки до зарплаты, Олег. Хочу пожить нормально.
Отец тогда долго не отвечал. Он просто сел на табурет, уронил голову на руки, а потом тихо сказал:
— Значит, живи.
Алиса стояла в дверях, сжимая школьный рюкзак, будто тот мог удержать мать от ухода.
— Мам, не уходи, — прошептала она.
Но Римма даже не повернулась. Только смахнула слезу и вышла.
С тех пор Алиса не любила слово мама. Оно резало слух, будто ложь, в которую не хотелось верить.
Поначалу она звонила. Рассказывала о школе, о том, что поступила в художественную студию, что папа стал молчаливее, но вроде держится. Звонила, потому что думала, что мать опомнится. Но ответа не было ни одного. Потом перестала.
С отцом тоже отношения не сложились. Он будто перестал видеть в ней дочь, скорее, напоминание о той, что ушла. Иногда, когда она проходила мимо него в коридоре, ей казалось, что он отворачивается, чтобы не смотреть на лицо, слишком похожее на Римму. Алиса рано научилась молчать, уходить в себя, рисовать, чтобы не слышать тишину между ними.
И вот два дня назад… звонок.
Номер незнакомый. Голос, наоборот, знакомый до боли.
— Алиса… Это я.
Она не сразу поняла, будто из сна. Голос стал хриплым, сухим, чужим.
— Мам? — вырвалось у нее само собой, и сердце дернулось, как от удара.
— Мне нужно тебя увидеть, — сказала Римма. — Очень нужно.
Алиса хотела повесить трубку. Внутри поднялась волна то ли злости, то ли страха. Но что-то остановило. Наверное, то же чувство, что заставляло звонить, зная, что никто не ответит.
— Когда? — спросила она.
— Сегодня не смогу… послезавтра. У парка, помнишь, где мы кормили голубей?
Помнила. Там, где когда-то мать покупала ей мороженое и смеялась, вытирая капли шоколада с подбородка.
Теперь, два дня спустя, Алиса снова сидела у окна, глядя на тот самый дождь, и пыталась понять: зачем всё это? Зачем человек возвращается, если уже разрушил всё до основания?
Олегу, своему отцу, она ничего не сказала. Он бы не понял. Или, наоборот, понял бы слишком хорошо. Между ними теперь было что-то вроде хрупкого перемирия: они жили в одной квартире, но каждый в своем мире. Утром отец уходил на работу, вечером включал телевизор и смотрел новости, не глядя на дочь. Иногда спрашивал, принесла ли она хлеб, но ни разу не спросил, как у нее дела.
Когда-то Алиса представляла, что уедет. Найдет комнату, снимет жилье, будет рисовать, как мечтала. Но жизнь вышла прозаичней: работа в типографии, усталость, вечера в одиночестве. И всё равно что-то внутри неё не давало покоя, тянуло к той встрече, как к незакрытой двери прошлого.
Парк встретил ее ветром и запахом мокрых листьев. Лавки облезли, голубей почти не было, лишь пара воробьев копошилась у мусорки. Алиса пришла раньше, стояла, кутаясь в шарф, глядя на часы.
И вдруг увидела. Мать шла медленно, опираясь на палку, в длинном темном пальто и берете. Лицо осунулось, глаза запали. Казалось, время не просто прошло, оно проехалось по ней катком. Алиса даже не сразу поверила, что это та самая женщина, которая когда-то уходила, пахнущая дорогими духами и счастьем.
— Алиса, — тихо сказала она, подойдя ближе. — Ты стала взрослой.
— А ты какой-то старой, — ответила дочь. Не со злобой, просто с констатацией.
Они молчали. Молча смотрели друг на друга, как две незнакомки, случайно встретившиеся на остановке.
— Я… не знала, как начать, — Римма опустила глаза. — Прости, если не должна была звонить.
— Ты могла и не звонить, — сказала Алиса. — Девять лет прошло.
— Я знаю, — мать чуть кивнула. — Но я хотела успеть сказать…
— Что? Что тебе теперь жаль? — Алиса почувствовала, как дрожит голос. — Что, может, зря бросила?
Римма тяжело вздохнула.
— Не «зря». Я просто думала, что всё успею. Что жизнь длинная, что потом… потом смогу объяснить.
— Потом? — Алиса усмехнулась. — А знаешь, что было потом? Потом я ждала. Каждый день. Потом я перестала ждать. Потом научилась молчать, чтобы не плакать.
Римма молчала, стискивая в руках перчатки.
— У меня рак, Алиса, — наконец произнесла она. — Последняя стадия. Врачи сказали: жить осталось недолго.
Слова повисли в воздухе, как камень. Алиса не сразу поняла, что услышала. Потом ощутила: будто под ногами разошлась земля.
— Ты… хочешь, чтобы я тебя пожалела? — спросила она тихо. — После всего?
— Нет, — Римма покачала головой. — Просто… хотела попросить прощения.
— У кого? У меня? А у папы?
— У него не получится, — грустно сказала мать. — Он меня не простит. А ты… может быть.
Алиса посмотрела на неё, и вдруг не поняла, где кончается её обида и начинается жалость. Перед ней стояла не та женщина, что уходила ради «нормальной жизни», а кто-то совсем другой, сломленный, уставший, почти прозрачный.
— Я не знаю, — прошептала она. — Не знаю, могу ли простить.
Римма съежилась.
— Не торопись. Просто… приди как-нибудь в гости. Я живу теперь недалеко, на улице Лесной. —Она достала из сумки сложенный листок, протянула. Алиса взяла, хотя пальцы дрожали.
— Если не придешь, я пойму, — добавила мать. — Но всё равно спасибо, что пришла сегодня.
Она медленно пошла прочь, оставляя за собой тонкий след парфюма, знакомого, но уже выцветшего, как старая фотография.
Алиса стояла, пока та не скрылась за поворотом. Дождь снова начался, мелкий, колючий.
И вдруг ей захотелось закричать. Или броситься ее догонять. Или просто упасть на лавку и расплакаться, как тогда, в пятнадцать.
Но она лишь сжала в руке листок и пошла домой. Домой, туда, где никто не спросит, где она была.
Листок, который мать сунула ей в руки, всё ещё лежал на тумбочке, рядом с ее косметичкой. Алиса несколько раз брала его в руки, потом откладывала, будто боялась, что сама бумага обожжёт пальцы. Маленький клочок, а весил как камень. Лесная, дом 8, квартира 12. И подпись, дрожащая, неровная: мама.
Она развернула его снова, в третий, потом в пятый раз, будто там могло появиться что-то ещё, объяснение, извинение, хотя бы просьба «приходи скорее». Но кроме адреса, ничего.
С того дня в парке прошло четыре дня. И всё это время Алиса жила как в тумане: на работе ловила себя на том, что не слышит, о чём ей говорят коллеги; дома… что не замечает, когда отец возвращается, когда выходит. Олег, похоже, тоже ничего не подозревал, но Алисе казалось, что он смотрит на неё как-то пристальнее, будто чувствует, что между ними снова появилась та, чьё имя они долгие годы старались не произносить.
Она боялась сказать ему. Не потому, что стыдилась встречи, скорее, потому что знала, какой будет его взгляд. Холодный, как лёд. В нём мелькнет боль, обида, а потом… привычное безразличие. Он не закричит, не выругается, просто замкнётся ещё сильнее.
Так было всегда, когда речь заходила о Римме.
Иногда, когда Алиса возвращалась поздно, он сидел на кухне в полумраке, с кружкой чая и радиоприёмником. Старый, потрескавшийся приёмник, вечно шипящий. Олег слушал вечерние новости, но глаза у него были пустые, будто он давно ничего не слышал. Алиса тихо проходила мимо, не мешая.
В ту ночь она проснулась от странного чувства, будто кто-то стоял в комнате. Вскочила, включила свет. Никого. Только шорох за окном и отблеск фонаря на стекле. Сердце стучало бешено. Алиса подошла к столу, взяла листок.
«Лесная, дом 8».
Почему она всё ещё думает об этом? Почему не выкинет, не сожжёт, не вычеркнет из памяти? Ведь девять лет, это достаточно, чтобы забыть любого человека.
Но забыть мать не то же самое, что забыть какого-то человека.
В субботу после обеда она всё-таки решилась. Накручивала себя, спорила с собой, как с живым человеком:
— А зачем ты пойдёшь? Чтобы что услышать? Чтобы опять больно было? — спрашивала одна половина.
— А если не пойдёшь, потом всю жизнь будешь жалеть, — отвечала другая.
Она долго стояла перед зеркалом, не узнавая в отражении себя: усталое лицо, тени под глазами. Сделала легкий макияж, спрятала волосы под капюшон, как будто это могло защитить.
— Я пойду на рынок, — бросила отцу, когда уже обувалась.
— Деньги возьми, — коротко сказал он, даже не обернувшись от телевизора.
Она не взяла. Ей не нужны были его деньги, сегодня она шла к другому прошлому.
Дом на Лесной оказался старым, с узким подъездом, пахнущим влажным бетоном и лекарствами. Алиса поднялась на третий этаж. На двери — табличка с номером квартиры.
Она стояла, не решаясь нажать звонок. Казалось, стоит только приложить палец, и всё прошлое рухнет на неё с потолка.
Нажала. Один раз. Потом второй. Тишина.
И вдруг за дверью послышались медленные шаги. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась.
— Алиса? — голос был тихий, едва узнаваемый.
— Да, — ответила она.
Мать выглядела ещё хуже, чем в парке. Лицо стало землистым, под глазами синеватые тени. На голове тонкий платок. Но глаза… те же самые, как у неё.
— Проходи, — Римма посторонилась. — Я уже и не надеялась, что ты придёшь.
Квартира встретила запахом лекарств, валерьянки и чего-то сладковатого, наверное, сиропа от кашля. В углу стоял кислородный баллон, рядом старый диван, накрытый пледом. На стене висело несколько фотографий. Алиса подошла ближе и замерла: на одной, они втроём, до развода. Она, ещё девочка, между родителями. Все улыбаются.
— Я оставила эту фотографию, — сказала мать тихо. — Единственную, которую взяла, когда уходила.
Алиса не знала, что сказать. Села на край стула, как чужая.
— Как ты живёшь? — спросила Римма.
— Нормально. Работаю. — Она замялась. — С отцом… всё как прежде.
Мать сдержанно улыбнулась, будто ожидала именно этого ответа.
— Он не женился?
— Нет.
— Потому что я всё испортила, да? — тихо улыбнулась она, без иронии. — Знаешь, я думала, что он сильный, что переживёт. А оказалось, слабее меня.
— Слабее? — Алиса подняла глаза. — Он просто остался с дочерью, которую ты бросила.
Римма опустила взгляд.
— Я не хотела бросать тебя. Просто тогда казалось, что я тону. У меня была возможность выжить, понимаешь?
— Выжить? За счёт кого? — Алиса почувствовала, как злость снова поднимается к горлу. — Мы с папой что, тебя тянули на дно?
— Я была глупая, — почти прошептала мать. — Я думала, что счастье можно купить.
— И купила?
— Нет. — Она посмотрела прямо в глаза дочери. — Меня бросили через три года. Деньги закончились, я стала неинтересна. Потом болела, лечилась, жила кое-как… но самое страшное: даже тогда не решалась позвонить тебе.
Алиса молчала. Хотелось верить, что всё это просто слова. Но в голосе матери не было фальши. Только усталость.
— Я не прошу ничего, — тихо сказала Римма. — Просто хотела увидеть тебя. Хоть раз перед… — она запнулась. — Перед концом.
— Не говори так.
— А как? Я знаю, что умираю, Алиса. Врачи не врут. Осталось недели, может, месяц. Я не боюсь, честно. Только одно мучает: что ты не сможешь меня простить.
Алиса отвернулась. В горле встал ком.
— Я не знаю… — выдавила она. — Я столько лет жила, будто тебя нет. И вдруг ты есть. Больная, надеющаяся на прощение. Это слишком.
Мать молчала. Потом протянула руку, дрожащую, тонкую, как бумага. Алиса не двинулась, но через секунду всё-таки дотронулась пальцами.
И ощутила, как внутри что-то треснуло, не боль, не жалость, а, скорее, какая-то тёплая, горькая волна.
— Я… подумаю, — сказала она. — Приду ещё, если смогу.
— Спасибо, — прошептала Римма.
Когда Алиса вышла на улицу, уже темнело. Воздух был наполнен запахом дыма и мокрой листвой. Она шла медленно, чувствуя, как дрожат ноги. Всё, что она сдерживала, вырвалось наружу, когда дошла до остановки. Алиса закрыла лицо ладонями и заплакала.
Дома отец всё так же сидел на кухне, слушал радио.
— Где была? — спросил он, не глядя.
— У знакомой, — быстро ответила она.
Он отвернулся, не уточняя.
Алиса села напротив, наблюдая за его руками, крепкими, натруженными. В этих руках когда-то была вся её защита. И вся боль.
— Пап, — тихо сказала она. — Ты бы простил маму?
Он вздрогнул, словно от пощёчины. Поднял глаза, смотрел на неё долго, тяжело.
— Это зачем тебе? — спросил глухо.
— Просто так.
Он опустил взгляд на кружку, провёл пальцем по ободку.
— Нет, — ответил наконец. — Такого не прощают.
Алиса встала и вышла, не сказав больше ни слова.
Но в ту ночь ей снилась мать, молодая, смеющаяся, с мороженым в руке. И как будто кто-то шептал: «Иногда прощают не потому, что кто-то достоин, а потому что сердце больше не выдерживает ненависти».
Римма таяла на глазах. Когда Алиса пришла к ней через неделю, она сразу поняла: болезнь неумолимо забирает мать. Кожа стала почти прозрачной, движения медленными, голос слабым, будто ветер проходил сквозь неё.
В квартире было холодно, хотя батареи шумели. На подоконнике стояли лекарства, бутылочки, какие-то порошки. Воздух пропитался запахом химиотерапии и безнадёжности.
— Я думала, ты больше не придёшь, — сказала Римма, когда Алиса переступила порог.
— Я обещала, — ответила та.
— Обещания ведь не всегда держат.
Алиса не стала спорить. Сняла куртку, поставила на плиту чайник. Она всё делала молча, будто боялась нарушить хрупкий покой комнаты. На журнальном столике лежал старый альбом, тот самый, что когда-то был дома у них дома. Она узнала по выцветшей обложке, по уголку, надорванному временем.
— Ты забрала его? — спросила Алиса.
— Да. Не могла оставить. Тогда, когда уходила, я успела схватить его со стола, даже не думая. — Римма грустно улыбнулась. — Думала, что возьму хоть что-то настоящее, живое.
Алиса села рядом. Листала страницы: детсадовские фото, первые школьные праздники, их дача, отец с лопатой в руках, молодая мать, смеющаяся, с косой. Всё это казалось чужим, будто не с ней.
— Мам… — слово сорвалось неожиданно. Алиса даже сама вздрогнула.
— Скажи ещё раз, — тихо попросила Римма. — Пожалуйста.
Алиса не смогла. Промолчала. И мать не стала настаивать.
Она начала приходить через день. Иногда просто сидела молча, пока мать спала. Иногда помогала, меняла простыни, ставила чай, включала старые фильмы. Однажды Римма, проснувшись, попросила:
— Принеси, пожалуйста, зеркало.
— Зачем?
— Хочу посмотреть, осталась ли я ещё здесь.
Алиса принесла небольшое зеркало из прихожей. Мать смотрела, долго, внимательно. Потом отвернулась.
— Нет, — сказала она спокойно. — Осталась только оболочка.
И всё же в эти минуты между ними было что-то, похожее на прежнюю близость. Та, которой не хватало Алисе все девять лет.
Иногда она ловила себя на том, что ждёт этих встреч. Хоть и знала: они приближают финал.
Когда уходила, мать всегда провожала до двери и говорила:
— Спасибо, что пришла.
И каждый раз Алиса хотела сказать: «Не за что, мам», но не могла.
Однажды вечером отец нашёл в её сумке аптечный чек. Препараты дорогие, он таких не покупал.
— Что это? — спросил он спокойно.
Алиса застыла.
— Просто помогала одной женщине…
— Кому? — в его голосе не было ни подозрения, ни интереса, только решимость узнать правду.
— Мамe, — прошептала она.
Тишина легла между ними, густая, как туман. Радио шипело в углу, чайник закипал, но казалось, что весь дом перестал дышать.
— Значит, она позвонила, — медленно произнёс он. — Не ожидал.
— Она больная. Очень.
— Я знаю, — коротко сказал Олег. — Мне звонила её подруга пару месяцев назад.
Алиса удивлённо подняла глаза.
— И ты ничего не сказал?
— А зачем? — он пожал плечами. — Мне это знать не нужно.
— А мне нужно! — вырвалось у неё. — Это моя мать!
— Она была твоей матерью до тех пор, пока не ушла, — спокойно ответил он. — Потом — нет.
Алиса не выдержала:
— Ты ведь тоже её не простил! Всё эти годы жил с ненавистью, и из-за этого у нас с тобой тоже ничего не получилось!
Олег встал, налил себе воды.
— Я не ненавижу. Просто вычеркнул ее из своей жизни. Это легче, чем вспоминать.
Алиса отвернулась к окну.
— Может, тебе и легче, а мне… нет.
Отец ничего не ответил. Только тихо сказал, уже уходя из кухни:
— Делай, как считаешь нужным. Только не жди, что я пойду за тобой.
После того разговора в доме снова поселилась тишина. Алиса почти не разговаривала с отцом. Он уходил на работу раньше, чем она просыпалась, возвращался поздно. Зато с матерью они теперь виделись почти каждый день.
Она приносила еду, помогала принимать лекарства, вытирала лоб влажной салфеткой. Римма почти не ела, но просила рассказать про жизнь, как будто хотела догнать те девять лет, что потеряла.
— У тебя есть кто-то? — спросила она однажды.
— Нет. Не получилось.
— Из-за отца?
— Из-за себя, — честно ответила Алиса. — Я не умею доверять.
Мать съежилась.
— Это я тебе передала. Страх быть брошенной.
Они долго молчали. Потом Римма вдруг тихо сказала:
— Знаешь, когда я уходила, думала, что бегу к свободе. А оказалось, бежала просто от самой себя. И самое страшное, что я потеряла не мужа, не дом… а тебя.
Алиса почувствовала, как глаза наполняются слезами.
— Поздно теперь.
— Нет, — шепнула Римма. — Пока живы, не поздно.
На следующей неделе Римме стало хуже. Её забрали в больницу. Алиса поехала с ней, сидела в коридоре на стуле, слушала, как за стеной переговариваются.
Врач, пожилой мужчина, вышел, снял очки:
— Состояние тяжёлое. Готовьтесь.
— К чему готовиться? — спросила Алиса глухо.
Он только пожал плечами:
— К неизбежному.
Когда мать перевели в палату, она уже почти не говорила. Только иногда открывала глаза и пыталась улыбнуться. Алиса держала её за руку, не отпуская.
В какой-то момент Римма прошептала:
— Передай отцу… я не ждала прощения. Но я всё ещё люблю его. —Алиса кивнула, не в силах произнести ни слова.
Поздним вечером, вернувшись домой, она вошла на кухню. Отец сидел, как обычно, с кружкой чая.
— Пап, — тихо сказала она. — Она в больнице.
Он не поднял глаз.
— Я знаю.
— Она просила передать, что любит тебя.
Мужчина замер, пальцы дрогнули. Потом он медленно отставил кружку и сказал:
— Алиса… завтра отвезёшь меня к ней.
Алиса посмотрела на него и увидела в его лице не холод, не обиду, а живую боль.
Или, может быть, желание закончить эту длинную зиму, в которой они оба жили слишком долго.
На следующий день они поехали вдвоём. Отец молчал всю дорогу. В больничной палате Римма открыла глаза и увидела его. Её губы дрогнули, но слов не было. Он сел рядом, взял её за руку, ту же, которую вчера держала Алиса.
— Привет, Рим, — тихо сказал он. — Давно не виделись.
И она заплакала. Беззвучно, почти невидимо, просто слёзы катились по впалым щекам.
Алиса вышла в коридор. Дала им побыть вдвоём. За дверью слышался только шепот.
Всё случилось тихо. Просто утром позвонила медсестра и сказала:
— Ваша мама… сегодня ночью ушла.
Алиса слушала и никак не могла понять смысл слов. «Ушла» — как будто опять, снова, как девять лет назад. Но тогда в другую жизнь, а теперь туда, откуда не возвращаются.
— Во сколько? — спросила она, едва слышно.
— В три двадцать. Она спала.
После разговора Алиса долго сидела на краю кровати, уткнувшись лицом в ладони. Было ощущение, будто кто-то вырвал из груди кусок, а на его месте осталась только пустота.
Она не плакала. Даже когда поехала в больницу, даже когда увидела тело матери, спокойное, почти светлое. Только губы сжались в тонкую линию.
На тумбочке рядом с кроватью лежал сложенный конверт. Белый, аккуратный, с надписью: «Алисе».
Медсестра сказала, что Римма просила передать «если не успеет сама».
Алиса взяла конверт, положила в сумку. Не смогла сразу открыть.
Похороны были скромные. Олег приехал сам, не позволив дочери организовывать всё одной. Он молчал, помогал, стоял рядом. Когда гроб опустили в землю, ветер поднял листья, закружил, будто хотел укрыть её от холода.
Алиса стояла, сжимая перчатки в руках. Внутри всё гудело от боли, от пустоты, от осознания, что теперь всё, навсегда.
Она посмотрела на отца: он стоял чуть поодаль, спина прямая, лицо каменное. Но глаза… глаза выдали всё. Там стояла боль, застывшая, старая, но живая.
После кладбища они почти не разговаривали. Только когда возвращались домой, Алиса услышала его тихое:
— Спасибо, что была рядом с ней.
Это было, наверное, единственное признание, на которое он был способен.
Вечером, уже дома, Алиса наконец достала конверт. Он дрожал в руках. Она открыла его осторожно, как будто боялась, что буквы рассыплются. Почерк знакомый, чуть наклонённый, аккуратный.
Она прочла:
«Доченька, если ты держишь это письмо, значит, меня уже нет.
Не знаю, нашла ли ты в себе силы простить. И, может быть, не должна.
Я часто думала, что сказать тебе в последнюю очередь, и поняла: нет слов, которые могли бы всё исправить. Я не оправдываюсь я виновата перед тобой, перед твоим отцом, перед собой.
Когда уходила, думала, что выбираю жизнь. Но оказалось, выбрала пустоту. Никакие деньги, никакие вещи не заменили ни твоего голоса, ни запаха дома, где пахло борщом и краской, когда ты рисовала.
Я часто представляла, какой ты стала. И боялась увидеть в твоих глазах ту боль, что сама тебе дала.
Если можешь, живи без этой тяжести. Не повторяй моей ошибки. Не убегай от любви, даже если страшно. Не закрывайся, не бойся доверять.
Я не была хорошей матерью. Но я любила тебя всегда. Даже когда молчала.
Прости, если можешь.»
Алиса перечитала письмо трижды. Каждый раз буквы плыли, сливались, но смысл оставался один и тот же, тёплый, живой, поздний. Она сидела, прижав лист к груди.
Поздно ночью в кухне заскрипела дверь, отец не спал. Он сидел, как обычно, с кружкой, но без радио. Алиса вошла, села напротив.
На стол положила письмо.
— Хочешь прочитать?
Он молчал несколько секунд, потом кивнул. Долго читал, не отрываясь, пальцем медленно следя за строками. Когда закончил, сложил аккуратно и сказал:
— Похоже на неё. Всегда писала просто, но… прямо в сердце.
— Она просила прощения, — тихо сказала Алиса.
— Поздно, — ответил он, но голос дрогнул. — Хотя, может, и нет.
Они сидели молча. Потом он вдруг посмотрел на дочь:
— Знаешь, я всё это время думал, что ненавижу её. А оказалось, просто боялся помнить. Потому что если помнить, значит, опять любить.
Алиса вздохнула.
— А я всё время боялась стать похожей на неё. А теперь… — она замолчала, улыбнулась сквозь слёзы. — Теперь понимаю, что всё равно похожа. Только хочется быть лучше.
Олег протянул руку, дотронулся до её ладони. Это было неловко, неуклюже, но впервые за много лет по-настоящему.
И теперь, когда Алиса сидела, ей вдруг показалось, что за спиной тихо звучит слово, которого ей так не хватало: «Доченька».