— Ты опять перевела им деньги? — голос Егора звенел, как натянутая струна. — Опять, Аня?
Она стояла у окна, смотрела на мокрые крыши панелек за стеклом и молчала. Октябрь тянулся холодной паутиной — то дождь, то слякоть, то редкое солнце, которое не греет.
— Я спросил, — повторил он, уже тише, но от этого ещё страшнее. — Ты опять им скинула?
Аня медленно повернулась. В руке — кружка с остывшим кофе.
— Да. Им нужно было… — она запнулась, — …на лечение кота.
Егор хрипло засмеялся.
— Кота, значит. У них теперь кот заболел. До этого — трубу прорвало. Потом — телефон сломался. Потом — «премию не выплатили». Сколько раз ты это слушала, а?
— Егор, не начинай, — устало сказала она.
— Не начинай? Аня, они из тебя верёвки вьют! Каждый месяц ты им шлёшь деньги, и каждый раз одно и то же: «в долг», «вернём». Только никто ничего не возвращает!
Она поставила кружку на подоконник и отвернулась. Голос его резал уши, но в глубине души она понимала — прав. И всё равно защищала их.
— Это мама, Егор. Моя мама. У неё пенсия десять тысяч. Они живут в деревне, там всё дорожает, ты же сам знаешь.
— Я знаю, что твоя мама отлично себя чувствует, — отрезал он. — И что у неё есть младший сын, который мог бы хоть палец о палец ударить. Но нет, Анечка у нас добрая, у Анечки совесть, а у остальных, видимо, нет.
— Не говори так про моего брата.
— А как, по-твоему, говорить? Он здоров, работает кое-как, но всё равно ждёт, что ты пришлёшь! Они все к тебе привыкли, как к банкомату!
— Перестань! — резко. Голос её дрогнул, но глаза вспыхнули. — Ты не понимаешь, это не про деньги!
— А про что тогда? — шагнул ближе. — Про чувство вины? Про то, что ты уехала и теперь считаешь, будто должна откупиться?
Аня отвернулась снова. В окне отражалась её усталость — синяки под глазами, собранные в небрежный пучок волосы, майка, застиранная до серости. Сзади — тишина, только дыхание Егора, ровное, раздражённое.
— Мне просто… — начала она. — Мне просто хочется, чтобы мама не чувствовала, что я её бросила.
— А мне хочется, чтобы ты хоть раз подумала о себе, — тихо сказал он.
Они молчали. В кухне пахло вчерашним ужином и кофе. Где-то за стеной сосед включил дрель, и это спасло от очередной ссоры — звук заглушил слова, которые вот-вот могли бы сорваться.
Аня взяла телефон, открыла чат с мамой.
«Спасибо, доченька, ты нас выручила. Мы всё вернём, как только сможем».
Те же слова, что и всегда. Только без конкретики. Без «когда».
Она закрыла экран.
— Всё, не хочу об этом. Давай просто… забудем.
Егор сел за стол, провёл ладонями по лицу.
— Забыть? Аня, ты не видишь, что тебя используют?
— Они не такие, — устало. — Они просто не умеют по-другому.
Он смотрел на неё с какой-то безнадёжной жалостью.
— Ты взрослая женщина, а ведёшь себя, как будто тебе пятнадцать. Всё пытаешься заслужить любовь.
Эти слова попали в цель.
Заслужить любовь.
Да, наверное, так и было. Когда уезжала, мама стояла у калитки, вытирала глаза и повторяла:
«Москва тебя сломает, Аня. Там чужие люди, не верь никому».
Аня тогда рассмеялась, сказала, что глупости, и ушла, не обернувшись. А потом месяцами ждала, что мама позвонит, спросит, как дела. Но та звонила редко. Только когда нужны были деньги.
— Я сама решу, кому помогать, — сказала она тихо, но твёрдо.
Егор усмехнулся.
— Конечно. Только потом не жалуйся, когда твой счёт опять пуст.
Он встал и вышел из кухни, хлопнув дверью.
Аня осталась одна. За окном нудно моросил дождь. Где-то во дворе мяукала кошка, и от этого звука вдруг сжалось горло. Она открыла шкаф, достала ноутбук, открыла таблицу расходов.
В столбце «переводы родителям» — двенадцать строк. За год. Суммы от пяти до двадцати тысяч.
Итого — сто восемьдесят пять тысяч рублей.
Она смотрела на цифры и думала: когда это стало нормой? Когда помощь превратилась в обязанность? Когда её любовь стала мерить можно только деньгами?
Телефон вибрировал — мама.
— Мам? — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
— Анюта, привет, как вы там? — мать говорила быстро, будто боялась, что связь прервётся. — У нас тут снег обещают, а угля осталось мало. Хотели взять в долг у соседей, да неудобно…
— Мам, — перебила Аня. — Я вчера же перевела вам десять тысяч. Этого разве не хватит?
— Так это же на кота было. А тут уголь, понимаешь…
Аня закрыла глаза. В груди разлилось что-то между злостью и отчаянием.
— Мам, я больше не могу, — тихо сказала она. — У нас тоже расходы. Кредит, коммуналка, всё дорожает.
— Ну, конечно, — голос стал холодным. — Москва, у вас там свои заботы. А мы тут как хотим, так и живём. Ты забыла, кто тебя вырастил, да?
— Мам, не начинай, пожалуйста…
— Всё, не буду. Не хочешь помочь — не надо. Мы без тебя справимся.
Писк — и гудки.
Аня сидела с телефоном в руке, не двигаясь. Потом аккуратно положила его на стол, как будто боялась разбить, и медленно пошла в комнату.
Егор уже лежал, уткнувшись в подушку.
— Опять просили? — спросил, не поворачиваясь.
Она не ответила.
— Ты перевела?
— Нет, — выдохнула она. — На этот раз — нет.
Он молча кивнул. И впервые за долгое время в его голосе не было раздражения, только тихое:
— Молодец.
Аня легла рядом. Долгое время смотрела в потолок, потом прошептала:
— А если они правда без угля?
— Они найдут, — сказал он. — Всегда находят. Только пока ты спешишь спасать — не ищут.
За окном дождь перешёл в снег. Октябрь умирал, и город тянулся к зиме — хмурой, безликой, чужой.
Аня лежала, слушала, как капли стучат по подоконнику, и понимала, что внутри неё что-то тоже трещит. Как тонкий лёд, под которым плещется вода — живая, опасная.
Через неделю всё будто притихло. Мать не звонила, не писала. Егор ходил спокойный, почти ласковый, как после грозы, когда воздух чистый и тёплый. Аня даже подумала — может, всё устаканилось. Может, мама действительно обиделась и теперь займётся собой, а не её кошельком.
Но уже к середине ноября привычная тишина треснула.
Звонок пришёл вечером, когда Аня сидела на кухне и заполняла отчёт для начальницы. Работы навалилось — конец квартала, цифры, таблицы, дедлайны. Она устала, глаза резало от экрана. И тут — «мама».
— Алло.
— Анюта… — голос хриплый, почти плачущий. — У нас беда.
Сердце ёкнуло.
— Что случилось?
— Сын твой брат, Пашка, — начала она, — влез в историю. У друга взял кредит на себя, а тот пропал. Теперь банк требует вернуть.
— И сколько?
— Тридцать тысяч. Если не заплатим — суд, приставы… У него же работа, там проверка, уволят!
Аня закрыла глаза. Хотелось просто отключить телефон.
— Мам, я же говорила — у нас сейчас нет лишних денег.
— Я знаю, доченька, знаю, — голос жалостливый, давящий. — Но ты же понимаешь, он парень молодой, оступился. Не бросай его.
— Мам, это не я его туда толкнула. Пусть разбирается.
— Анюта, — и вот тут мама перешла на тот самый тон, который Аня ненавидела — тихий, укоризненный, как нож под кожу. — Я не прошу для себя. Это брат твой. Родная кровь.
— Мам, пожалуйста… — Аня чувствовала, как по телу расползается усталость, как будто с неё вытягивают силы. — Я не могу сейчас.
— Ну хорошо, — холодно сказала мать. — Значит, пускай его посадят. А ты потом живи спокойно, ведь ты «не можешь».
Писк — и тишина.
Аня сидела, слушала, как в чайнике закипает вода, и думала: «Вот и всё. Опять виновата».
Через пару минут вышел Егор, в спортивных штанах, с кружкой в руке.
— Опять она?
Аня молча кивнула.
— И что теперь?
— Ничего, — слабо усмехнулась. — Я же твёрдо решила не переводить.
— Аня… — он сел рядом, положил ладонь ей на руку. — Я знаю, тебе тяжело. Но если сейчас сдашься — потом не остановишься. Они почуют, что ты снова «мягкая».
Она кивнула. Слова его звучали логично, но сердце всё равно болело. Там, внутри, жила та же маленькая девочка, которая боялась разочаровать маму.
Прошло три дня. Мать действительно не звонила. Аня пыталась работать, думать о другом, но тревога сидела в голове, как комар под кожей.
В пятницу вечером, возвращаясь домой, она зашла в «Пятёрочку». Людей — тьма, все суетятся, берут продукты на выходные. Она стояла у кассы, когда телефон снова завибрировал.
СМС: «Анюта, прости. Мы нашли деньги. Спасибо, не надо. Мама».
И всё.
Казалось бы — радоваться надо. Но Аня почему-то почувствовала укол подозрения. Нашли деньги? Какие деньги? Откуда?
Она пришла домой, сняла сапоги, поставила пакет на стол и сразу открыла семейный чат, где был брат. Написала:
— «Паш, всё нормально? Мама сказала, вы нашли деньги.»
Через пару минут ответ:
— «Да, нормально. Мама что-то заняла, вроде.»
— «У кого?»
— «Да я не вникал. Сказала, что решили вопрос.»
Аня нахмурилась. Мама никогда не занимала у соседей — стеснялась. Да и у кого там занять? В посёлке у всех одна пенсия и огород.
Она набрала маме.
— Мам, я хотела спросить… ты где деньги взяла?
— А, так нашли кое-как, — отмахнулась та. — Не переживай.
— Нашли — это как?
— Ну… тут один человек помог. Хороший человек.
— Какой человек?
— Да чего ты пристала, Аня? Всё хорошо! — раздражённо. — Не лезь во взрослые дела.
Аня сжала зубы.
— Мам, ты взяла кредит?
Тишина. Потом тихое:
— Немножко.
— Сколько?
— Ну… сорок.
— Мам! — Аня чуть не крикнула. — Зачем?!
— Чтобы вернуть те тридцать, что Пашка должен был! Не могу же я, чтобы его в суд тащили!
— И теперь у тебя свой кредит!
— Да отдам я, не переживай! Всего три тысячи в месяц!
Аня закрыла глаза. Три тысячи — для её матери это как половина пенсии.
— Мам, — устало сказала она, — ты же понимаешь, что это глупо?
— Глупо — бросать семью в беде, — резко ответила мать и повесила трубку.
Всю ночь Аня не могла уснуть. Егор спал спокойно, перевернувшись на бок, а она лежала с открытыми глазами и считала: сорок тысяч кредита под двадцать процентов годовых — это сколько она переплатит? Сколько лет будет отдавать?
Наутро, не выдержав, она перевела матери всю сумму. Без слов.
А потом сидела на кухне и плакала тихо, чтобы Егор не услышал.
Через пару недель случилось странное. Егор позвал её в комнату, сказал:
— Слушай, я что-то не понимаю. Ты мне не объяснишь, куда делись восемнадцать тысяч со счёта?
Аня замерла.
— Я маме перевела, — тихо сказала.
Он долго молчал. Потом только сказал:
— Значит, всё зря.
— Егор…
— Зря я тебе верил, что ты сможешь поставить границы. Зря думал, что ты взрослая.
— Не начинай, — голос сорвался. — Она бы иначе осталась с долгом!
— А я? Мы? Нам ипотеку платить, у нас ремонт встал! Ты всё время спасательница, Аня! Только почему-то тонем мы оба!
— Это моя мать! — выкрикнула она.
— А я кто тебе? Посторонний? — Он встал, резким движением отодвинул стул. — Я тебе не враг. Но я не собираюсь жить с чувством, что все твои решения принимает твоя мать через жалость и чувство вины!
Он вышел из кухни, громко захлопнув дверь спальни.
Аня осталась сидеть, глядя в кружку с уже холодным кофе. В животе — пустота, в голове — гул.
Вечером он не разговаривал. Молчание между ними стало плотным, как бетон.
Через пару дней Аня случайно узнала то, что окончательно выбило почву из-под ног.
Звонила начальница, просила срочно сбросить скан паспорта — оформляли новый контракт. Аня полезла в почту, искала документ, и наткнулась на старое письмо от брата — ещё годичной давности. Вложение — чек на оплату ремонта в их доме.
На квитанции чётко значилась фамилия: Гусев П.Е. — Павел, её брат.
Сумма — тридцать пять тысяч.
И дата — за месяц до того, как мама впервые попросила у неё «в долг на ремонт крыши».
Аня перечитала несколько раз. Получалось, что они тогда уже сделали ремонт — за его счёт, а с неё потом просто «взяли на это деньги».
Обман. Простой, грубый, но от этого — болезненный.
Она села на диван, прижала телефон к груди. Всё стало ясно. Не один раз. Не случайность. Система. Они врали.
Егор пришёл поздно, с работы. Увидел её, спросил:
— Что случилось?
Она протянула ему телефон. Он посмотрел, помолчал.
— Ну… что я тебе говорил?
— Не начинай, — устало сказала Аня. — Я и так себя чувствую… как будто меня обули.
Он сел рядом, обнял за плечи.
— Они не изменятся. Пойми, им удобно так. А ты всё пытаешься их оправдать.
— Они мои родители, — прошептала она.
— А ты — их дочь, не банкомат.
Аня кивнула, но не ответила. Слёзы катились по щекам, она даже не вытирала их.
В ту ночь она долго не спала. Смотрела в потолок и думала, что, наверное, любовь — это не всегда добро. Иногда это зависимость, как наркотик. Когда тебе больно, но ты всё равно не можешь бросить.
Утром она написала матери сообщение:
«Мам, я всё знаю. Про ремонт, про Пашу, про кредит. Так больше не будет. Я люблю вас, но я больше не дам ни рубля. И не из злости — из уважения к себе».
Ответ пришёл через час:
«Понятно. Нашлась умная. Москва тебя испортила. Видно, деньги для тебя важнее семьи».
Она перечитала и удалила.
Потом просто сидела у окна, смотрела, как падает первый настоящий снег. Тихо, спокойно, бело. Город вдруг показался тише обычного.
В дверь заглянул Егор.
— Всё нормально?
— Да, — улыбнулась она. — Просто холодно.
Он подошёл, накрыл её плечи пледом.
— Знаешь, — сказал он тихо, — ты сегодня стала другой.
— Какой?
— Настоящей.
Она улыбнулась — грустно, но по-настоящему.
— Посмотрим, — сказала она. — Настоящая ли я.
А в телефоне мигнуло новое сообщение. От брата.
«Ань, привет. Мамка злится, но ты не обижайся. Кстати, ты не могла бы помочь с одним делом…»
Аня закрыла глаза и выдохнула.
— Нет, — прошептала. — Всё.
***
— Слушай, а у тебя мама сегодня не звонила? — спросил Егор, не отрываясь от монитора.
Аня подняла глаза от тарелки.
— Нет. А что?
— Просто мне кто-то звонил с незнакомого номера, женский голос, сказал, что «Ани дома нет».
— Что? — она нахмурилась. — Кто сказал?
— Да я сам не понял. Странный звонок. Потом связь оборвалась.
Аня пожала плечами, но внутри кольнуло. Последние две недели мать молчала, будто испарилась. Даже на её короткое поздравление с днём рождения не ответила.
Декабрь подкрался незаметно — с первым морозом, с короткими днями, с вечно промёрзшими пальцами. В офисе у Ани завал: отчёты, проверки, новые клиенты. Она почти не вылезала с работы, приходила домой под утро. Егор ворчал, но не ссорился. Кажется, устал спорить.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, она увидела на телефоне десяток пропущенных — мама. Сердце ухнуло.
— Мам, что случилось? — выдохнула она, едва подключилась к связи.
— Анюта, прости, что поздно, — голос матери звучал нарочито спокойным. — У нас тут проверка, сказали, что могут отключить свет, если не оплатим.
— Мам, ты издеваешься? — Аня даже рассмеялась от бессилия. — У тебя субсидия, пенсия, я же всё наладила, когда была в последний раз!
— Анюта, не надо мне читать лекции. Я просто сказала, что нам тяжело.
— Ты опять просишь денег?
— Я не прошу! — вспыхнула мать. — Просто сказала, как есть. Но, видимо, ты теперь чужая.
— Мам, я не чужая, но я больше не могу жить в этом круге вины. Я устала.
— Устала, значит… — голос стал ледяным. — Ну, отдыхай там, со своим мужем. У нас тут и без тебя всё обойдётся.
Щёлк — и гудки.
Аня стояла на остановке, ветер бил в лицо, снег лип к ресницам.
Она хотела заплакать, но не смогла. Было просто пусто.
Через неделю позвонил брат.
— Ань, слушай, ты не обижайся, что мама так… она просто нервничает.
— Мне всё равно, Паш.
— Не говори так. Ты ей нужна.
— Я уже десять лет всем нужна, кроме себя, — отрезала она. — Пусть теперь обойдутся.
— Ладно, не злись. Кстати, у тебя, случайно, нет пару тысяч до понедельника?..
— Всё, Паш, — тихо сказала она. — Больше не пиши.
И отключила.
Под Новый год на работе был корпоратив. Егор не хотел идти, но Аня настояла — устала от их молчания. Хотелось просто посидеть среди людей, где никто ничего не требует.
Музыка, шампанское, шум. Она смеялась, танцевала, впервые за долгое время чувствовала себя живой. И вдруг — в телефоне уведомление: «Мама: срочно перезвони».
Сердце сжалось. Она вышла в коридор, нашла тихое место.
— Мам, что опять случилось?
— Аня, я не хотела тебе говорить, но… — мать замялась. — Тут коллекторы приходили. По кредиту.
— Какому кредиту?!
— Ну тому… который я брала. Я же потом ещё один взяла, чтобы тот погасить, но не успела…
— Мам… — Аня закрыла глаза. — Ты с ума сошла.
— Не начинай! Я думала, справлюсь! А теперь вот — угрожают! Сказали, приедут!
— Сколько ты должна?
— Немного.
— Конкретно!
— Ну, сто восемьдесят…
— ЧТО?!
— Аня, не кричи! — мать всхлипнула. — Я всё верну, честно, просто сейчас тяжело!
Аня стояла в коридоре, глядя в своё отражение в стеклянной двери. Лицо бледное, глаза пустые.
Сто восемьдесят тысяч.
Кредит, взятый после всех скандалов, после обещаний.
Она поняла: это конец.
Домой вернулась молча. Егор, увидев лицо, ничего не спросил. Только поставил чайник.
— Мама? — тихо.
— Угу.
— Что на этот раз?
— Кредиты. Долги. Сто восемьдесят тысяч. Коллекторы.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Аня, тебе нужно решать. Либо ты спасаешь их, либо себя.
— А если я не спасу — они всё потеряют.
— А если спасёшь — потеряешь себя.
Она села на пол, обняла колени. Хотелось просто выключить мир.
— Егор, я не могу их бросить.
— А они тебя не бросали? Когда ты просила хоть раз просто сказать спасибо?
Тишина.
Он подошёл, опустился рядом.
— Смотри, — сказал он спокойно. — Я помогу тебе выплатить часть, если хочешь. Но после этого — ставим точку. Навсегда.
Аня кивнула.
Через три дня они поехали в посёлок. Мороз, сугробы по колено, небо низкое, серое. Деревня встретила тишиной — будто сама прятала глаза.
Мать открыла дверь, как будто ничего не случилось.
— О, приехали. Заходите.
В доме — тепло, запах мандаринов и хвои. На окне — гирлянда. Всё как обычно. Только напряжение висело в воздухе.
— Мам, — сказала Аня, снимая перчатки. — Давай без кружений. Я всё знаю.
— Да что ты знаешь? — вспыхнула мать. — Я всю жизнь вкалывала, чтобы вы стояли на ногах!
— Мам, я тебе не враг. Я приехала не ругаться. Я помогу. Но это последний раз.
— Вот как… — усмехнулась мать. — Значит, теперь ты диктуешь условия?
— Не условия. Правила. Я больше не буду жить, чувствуя себя виноватой за то, что выбралась из этой грязи.
— Из какой грязи? — мать шагнула ближе. — Ты забыла, кто тебе помог поступить? Кто ночами швеёй подрабатывал, чтобы ты жила в общаге?
— Не забыла, — тихо сказала Аня. — Но это не значит, что я должна отдавать всё, что зарабатываю. Любовь не покупается.
— Говоришь, как твой муж! — выкрикнула мать. — Он тебя натравил, да? Ему, видите ли, не нравится, что я прошу помощи!
— Егор тут ни при чём. Это моё решение.
— Моё решение, Аня, — мать подошла вплотную, — это не позорить семью. Поняла?
Аня смотрела ей в глаза — те самые, свои, родные. Только теперь в них не было ни тепла, ни сожаления, только упрямство.
— Позор — это врать своим детям, — тихо ответила она.
Тишина. Даже часы на стене будто замерли.
Потом мать отвернулась.
— Делай что хочешь.
Аня достала конверт, положила на стол.
— Здесь сто восемьдесят тысяч. Я закрыла твои долги.
— Спасибо, — холодно.
— Но больше никогда. Ни рубля. Ни просьбы. Ни жалобы. Если понадоблюсь — звони просто поговорить. Но не проси денег. Это условие.
— Думаешь, без тебя не проживу? — усмехнулась мать.
— Думаю, проживёшь, — ответила Аня. — И я тоже.
Она взяла сумку, направилась к выходу. У двери остановилась.
— Мам, я люблю тебя. Но я больше не заложник.
Вышла.
Егор ждал в машине. Не спрашивал. Просто включил фары и поехал.
Деревня осталась позади — с её тьмой, сугробами, глухими домами.
Дорога в Москву заняла четыре часа. Всё это время Аня молчала, смотрела в окно. Когда городские огни замерцали вдали, она тихо сказала:
— Всё.
— Всё?
— Да. Теперь — только вперёд.
Егор кивнул.
— Я тобой горжусь.
— Не надо, — улыбнулась она. — Я просто наконец поняла простую вещь.
— Какую?
— Что помогать — не значит позволять себя использовать. И что семья — это не те, кто тянет вниз, а те, кто даёт дышать.
Он взял её за руку.
Москва встретила их жёлтым светом витрин, вечерними пробками, привычным шумом. Аня смотрела на город и чувствовала странное спокойствие — не радость, не облегчение, а именно спокойствие.
Она знала: завтра всё будет по-прежнему — отчёты, звонки, пробки, бытовуха. Но теперь внутри что-то изменилось.
Не город стал другим — она.
Поздно ночью, уже дома, она достала старый фотоальбом. Там — она, семнадцатилетняя, уезжает в Москву, мама держит за руку, брат улыбается. Тогда казалось, что впереди всё просто: работа, успех, звонки по праздникам.
А теперь — взрослая женщина, которая научилась говорить «нет».
Она закрыла альбом, убрала в ящик. Впервые за долгое время не почувствовала вины.
На кухне тиканье часов, за окном снег, город не спит.
Егор подошёл, обнял.
— Что теперь? — спросил он.
Аня посмотрела в окно, где в темноте отражались огни большого города, и тихо ответила:
— Теперь живём. Просто живём.