Его заперли в светелке. Он бился в дверь, кричал, пока не сорвал голос, но в ответ была лишь тишина. Он подбежал к окну. Под ним стояли еще двое мужчин – молчаливых стражей.
Отчаяние захлестнуло его. Он проиграл. Его хитроумный план, его маленькая победа — все обернулось смертным приговором для его сына. А значит, и для него.
Он упал на кровать, обхватив голову руками. И тут его пальцы наткнулись на резную морду филина на столбике. Тайник.
Дрожащими руками он открыл его. Камень, трава, рыба… и…
Еще кое-что, чего он не заметил раньше, завалившееся в самый угол. Маленький, остро заточенный кремневый осколок, размером с палец. Оружие. Или инструмент. Последний дар отчаяния от его безымянного предшественника.
Он вскочил. Надежды почти не было, но он не мог просто сидеть и ждать. Он подбежал к стене, смежной с основной частью дома.
Стены были сложены из бревен, но между ними был мох, которым конопатили щели.
Он начал выковыривать мох этим кремневым осколком. Работа была адской, медленной. Щепки впивались в пальцы, но он не чувствовал боли. Он слышал, как за стеной женщины начинают свой ритуальный напев — низкий и зловещий.
Они готовились. И они не слышали его скрежета…
Но время все равно уходило.
Наконец, ему удалось расчистить небольшую щель, достаточную, чтобы заглянуть в основную комнату.
Он увидел их. Женщины окружили Стаса, который сидел на лавке, бледный и напуганный.
Ярослава вплетала ему в волосы ленты, вымоченные в какой-то темной жидкости.
И тут Арсений увидел то, что заставило его кровь застыть. На столе рядом с ними лежал длинный ритуальный нож и моток веревки. Они не просто собирались отнести его к омуту. Они собирались его связать. И, возможно, не только омыть…
Внезапно в его голове все прояснилось.
План побега Прохора. Три стука. Три дня пути. Но он не мог ждать три дня. Он должен был действовать сейчас.
Он снова посмотрел в щель. Мужчины-стражи все так же стояли у его двери, но их внимание было приковано к ритуалу.
Ярослава подняла Стаса на руки, чтобы нести к выходу.
И в этот момент Арсений сделал единственное, что мог. Он поднес ко рту остатки сухой «запирающей» травы, которую хранил для сына, и, разжевав ее горькие листья, проглотил.
А потом, собрав все силы, всю ярость, всю свою отцовскую любовь и страх, он чисто интуитивно закричал.
Но это был вовсе не крик человека. Трава что-то сделала с его голосовыми связками, и ему удалось сымитировать тот самый звук, который он слышал в ночь ледохода. Оглушительный, разрывающий тишину треск ломающегося льда – стон самой земли. Звук, который нес в себе силу и гнев реки.
Эффект был ошеломляющим. Все в комнате замерли. Женщины в ужасе обернулись на его дверь. Мужчины отшатнулись.
Даже Ярослава застыла, прижимая к себе сына.
Они не поняли, что это кричал Арсений. Они решили, что это знак. Что река гневается на них за то, что они собираются сделать.
И в этот миг всеобщего замешательства тяжелая входная дверь дома с грохотом распахнулась…
На пороге стоял Прохор. В одной руке у него был топор, а в другой — горящий факел.
Он не смотрел на женщин. Он смотрел на дверь светелки, где заперли Арсения.
И в его глазах больше не было пустоты – в них горел огонь.
Появление Прохора с топором и факелом было настолько неожиданным, что на несколько секунд парализовало всех. Мужчины, охранявшие дом, до этого воспринимали Прохора, как часть пейзажа, как безвольную тень. И то, что эта тень вдруг обрела волю и решимость, было сродни ожившему каменному истукану.
А Прохор не тратил времени. Он шагнул внутрь, и от его горящего факела полыхнул сухой пучок соломы, брошенный им же у порога. Пламя взметнулось вверх, жадно облизывая деревянный косяк, отрезая путь к отступлению тем, кто стоял внутри.
Пока женщины в ужасе отпрянули от огня, Прохор метнулся к двери светелки. Два мощных удара топором — и щеколда, державшая Арсения, разлетелась в щепки.
— Бери сына! — прохрипел Прохор.
Арсений замер на долю секунды… Голос!.. У Прохора появился голос: глухой, искалеченный, больше похожий на рычание раненого зверя, но это был голос.
Кажется, отчаянная решимость и гнев смогли прорвать многолетнюю печать молчания, наложенную рекой.
Арсений выскочил из светелки, вырвал из рук Ярославы ошеломленного Стаса и бросился за Прохором к задней двери, ведущей в огороды.
— Держите их! — наконец, опомнилась Степанида. Ее крик был, как удар хлыста.
Двое мужчин, стоявших у входа, бросились наперерез. Но Прохор, этот молчаливый истукан, вдруг превратился в война не чувствующего ни боли, ни страха.
Он развернулся, и его топор со свистом рассек воздух. Он не ударил – только показал.
Мужчины, привыкшие лишь к подчинению, а не к схватке, инстинктивно отпрянули.
Этого мгновения хватило. Прохор вышиб плечом заднюю дверь, и они вывалились в холодную ночную тьму.
— В лес! К болотам! — рычал Прохор, ведя их за собой.
Они бежали. За спиной раздавались яростные крики.
Арсений понимал, что это не просто погоня. Это охота. Он нарушил закон, осквернил святыню, украл жертву. Теперь он и его сын — дичь – которую нужно выследить и уничтожить.
Они добежали до кромки леса и нырнули под его темный негостеприимный покров.
Прохор, несмотря на возраст, двигался по лесу уверенно, как зверь. Оказывается, он знал здесь каждую тропу, каждый овраг. Факел он давно потушил, и в лесу их вел иной свет. Луна, проглядывающая сквозь ветви деревьев, и какая-то внутренняя животная интуиция Прохора – старого лесника.
— Папа, куда мы? — дрожащим голосом спросил Стас, крепко обнимая Арсения за шею.
— Туда, где река нас не достанет, сынок. Туда, где есть другой мир.
Арсений бежал, и с каждым шагом остатки его городской сущности умирали, а просыпалось нечто иное — древний инстинкт зверя, спасающего своего детеныша. Он не чувствовал усталости, не замечал хлещущих по лицу веток. Вся его воля была сконцентрирована на беге к свободе.
Они бежали несколько бесконечно долгих минут, возможно, десятков минут, пока крики погони не стихли за спиной.
Прохор вывел их к небольшому, заросшему камышом озерцу, скрытому в самой чаще.
— Здесь… передохнем, — прошептал он, тяжело опираясь на топор. — Ночью… они вглубь леса не сунутся – боятся. Лес — не река. Он не их.
Они укрылись в густом ельнике. Арсений укутал Стаса в свою куртку.
Мальчик, измотанный и напуганный, почти сразу уснул.
— Спасибо, — сказал Арсений, глядя на Прохора. — Но почему ты сделал это?
Прохор долго молчал, вороша палкой угли воображаемого костра.
— У меня тоже был сын, — наконец, выдавил он из себя. — Давно. Еще до тебя. Смелый был. Вопросы задавал. Как твой. Река его тоже не полюбила. Они сказали, что он болен. Сказали, что река его излечит. Отнесли к омуту. И он не вернулся. А я… я тогда смолчал. Испугался. Они что-то со мной сделали, и река забрала мой голос, чтобы я больше никогда не мог кричать. А ты смог.
Он поднял на Арсения свои выцветшие глаза, и в них плескалась такая боль, такая застарелая вина, что Арсению стало не по себе.
— Я не дал им забрать еще одного. Хватит.
Утром они двинулись дальше. Прохор вел их нехожеными тропами, обходя опасные топи. Он учил их выживать: показывал съедобные коренья, объяснял, как найти воду, как заметать следы.
Для Арсения и Стаса это был жестокий, но необходимый урок. Их старый мир рухнул, и теперь им нужно было научиться жить в новом.
На третий день пути они вышли к старому заброшенному скиту, нескольким полуразвалившимся избушкам, чудом уцелевшим посреди леса.
— Здесь жил отшельник, — сказал Прохор. — Давно умер. Его они боялись. Говорили, он с Лешим дружбу водил. Здесь их сила не действует. Отсюда до большой дороги еще день пути. Дальше я не пойду. Мое место… тут.
Он оставил им почти весь свой скудный запас еды: краюху хлеба и кусок вяленого мяса.
— Иди, городской, — сказал он Арсению на прощание. — Уйдешь утром… и не оглядывайся. Расскажи там… в своем мире… что здесь. Хотя… все равно не поверят.
Арсений хотел что-то сказать, поблагодарить, но Прохор лишь махнул рукой, развернулся и, не оглядываясь, побрел обратно.
Он шел не в деревню. Он шел в лес. Старый сломленный человек, который нашел в себе силы совершить один-единственный, но самый важный в своей жизни поступок. И теперь он уходил умирать свободным.
Арсений и Стас провели ночь в полуразвалившейся избушке. А наутро двинулись в путь.
К вечеру, измотанные и голодные, они услышали далекий шум. Шум, который Арсений уже почти забыл, но который его тело узнало мгновенно. Эти был шум мотора.
Они вышли на широкую грунтовую дорогу. По ней, оставляя шлейф пыли, ехал старый лесовоз.
Арсений, не веря своему счастью, выскочил на дорогу, размахивая руками.
Водитель, хмурый бородатый мужик, с недоумением смотрел на странную пару — оборванного мужчину с дикими глазами и испуганного мальчика.
— Откуда ты, мужик? Тут на сто верст жилья нет. Из сгинувших, что ль?
— Почти, — выдохнул Арсений. — Подбрось до города. Любого. Я заплачу.
— Да садись уж, горемыка, — сжалился водитель. — Какие тут деньги?..
Когда грузовик тронулся, Стас впервые увидел машину так близко. Он прижался к окну, глядя, как деревья проносятся мимо с невероятной скоростью.
— Папа, это и есть… другой мир? — спросил он шепотом.
— Да, сынок. Это он.
Они вернулись.
Арсению пришлось пройти через многое: недоверие полиции, вопросы социальных служб, долгие недели восстановления документов.
Он рассказывал более или менее правдоподобную легенду о том, что заблудился в лесу во время похода и был вынужден несколько лет выживать в затерянной в тайге деревне староверов, откуда чудом сбежал вместе с сыном.
Ему не особо верили, но и опровергнуть его слова не могли. Тихие Заводи не значились ни на одной карте.
Он попытался найти Стаса, своего друга. Но тот, как оказалось, погиб в автокатастрофе почти семь лет назад, буквально через месяц после их разговора в баре.
Арсений с ужасом понял, что Стас тогда не шутил. Он сам мог быть потомком тех, кто когда-то сбежал из Тихих Заводей. И его «наводка» была отчаянной попыткой либо найти себе союзника, либо, наоборот, скормить этому древнему злу новую жертву, чтобы оно не добралось до него.
Но, видимо, это не помогло…
А Арсений со Стасом начали новую жизнь.
Мальчик пошел в школу. Ему было трудно: шумный, суетливый мир города пугал и одновременно завораживал его.
Но отцовский «огонь» и материнская природная чуткость помогли ему адаптироваться.
Он был не таким, как все. Более тихим, более наблюдательным, но при этом упрямым и свободолюбивым. Он помнил все, но никому ничего не рассказывал.
Арсений часто просыпался по ночам от кошмаров.
Ему снились синие бездонные глаза Ярославы, тихая гладь Старого Омута и пение женщин, похожее на гудение самой земли.
Да, он нашел то, что искал: не мифическую птицу феникс, а нечто куда более древнее и страшное. Он побывал в самом сердце первобытного очага и чудом вырвался из его ненасытных объятий.
Однажды, уже несколько лет спустя, они со Стасом гуляли в парке у большого городского озера. Стас, уже подросток, бросал в воду плоские камушки.
— Папа, — вдруг спросил он, не оборачиваясь. — Она когда-нибудь простит нас? Мама.
Арсений подошел и встал рядом с сыном. Он посмотрел на свое отражение в темной воде.
Из глубины на него смотрел мужчина с сединой на висках и глазами, в которых навсегда застыла тень пережитого ужаса.
— Не знаю, сынок, — честно признался он. — Такие, как она, не прощают. Они ждут.
— И мы… тоже будем ждать?
Арсений положил руку сыну на плечо. В его мальчишеской фигуре уже угадывалась будущая сила.
— Нет. Мы будем просто жить. Но жить так, чтобы наш мир был бы сильнее и мудрее их мира. Это и будет наш ответ.
Он посмотрел на воду, потом на сына. В синих глазах Стаса отражалось небо и бегущие по нему облака. Это были глаза свободного человека.
И Арсений понял – он победил. Он вырвал своего сына из лап древнего божества. Он заплатил за это страшную цену, но он вернул ему право выбора. Право самому решать, плыть по течению или против него. И ничего в этом огромном, суетливом и несовершенном мире не было важнее.