— Егор, где лежат батарейки?
Муж поднял голову от ноутбука.
— В тумбочке. Справа.
Вера открыла ящик. Батарейки лежали под стопкой бумаг. Она потянула пачку, и на пол упал сложенный вчетверо лист.
Развернула машинально.
Свидетельство о рождении. Полина Егоровна Крылова. Дата рождения: 12 июня 2008 года. Мать: Анна Сергеевна Крылова. Отец: Егор Андреевич Крылов.
Вера стояла с бумагой в руках. Читала строчки. Перечитывала.
2008 год. Тогда Егору было 24 года.
Они познакомились в 2017-м. Через девять лет после рождения этого ребёнка.
— Что ты нашла?
Егор подошёл сзади. Вера протянула свидетельство молча.
Он взял бумагу. Посмотрел. Лицо не изменилось. Ни мышца не дрогнула.
— Это Полина, — сказал он ровно. — Моя дочь.
— Твоя дочь.
— Да.
Вера прошла в комнату. Села на диван. Руки сами собой сложились на коленях.
В голове всплыли картинки. Полина появилась в их жизни три года назад, летом 2021-го. Тогда девочке было 13 лет. Егор сказал: "Это дочь моей двоюродной сестры. Анна умерла, девочке некуда идти. Возьмём на время".
На время растянулось на три года.
Вера поверила. Полина была тихая, вежливая, училась в седьмом классе. Помогала по дому. Мыла посуду после ужина. Убирала свою комнату сама. Никогда не капризничала.
Удобная. Правильная. Идеальная племянница.
Девочка жила в их двушке на Профсоюзной. Спала в маленькой комнате, где раньше был кабинет Егора. Делала уроки на кухне, потому что стол был только там. Никогда не задавала лишних вопросов. Никогда не спрашивала, когда её заберут. Просто жила.
Вера готовила на троих. Борщ в воскресенье, котлеты по вторникам, пельмени по пятницам. Стирала три раза в неделю, потому что школьная форма пачкалась быстро. Проверяла дневник. Водила к врачу когда нужно. Полина называла её "тётя Вера".
А она была дочь.
Его родная дочь.
— Семь лет, — сказала Вера, когда Егор зашёл в комнату. — Семь лет брака. И ты ни разу не сказал, что у тебя есть ребёнок.
Егор сел напротив. Положил свидетельство на стол между ними.
— Я хотел рассказать. Много раз хотел. Но не знал как.
— Семь лет не знал.
— Ситуация была сложная. Анна умерла в мае 2021-го. Полина осталась одна. Её бабушка не могла взять, слишком старая. Других родственников не было. Я забрал её к нам. Думал, со временем объясню всё как надо.
Вера встала. Подошла к окну.
На подоконнике стояла фотография: они с Егором на море, Сочи, лето 2019 года. Улыбались в камеру. Загорелые, счастливые. Молодые.
Тогда Полине было уже 11 лет. Где-то в Воронеже, с матерью. А Егор обнимал Веру на набережной и не говорил ни слова о том, что у него есть дочь.
— Алименты, — сказала Вера, не оборачиваясь. — Ты платил алименты?
Егор кивнул. Она видела его отражение в стекле.
— Да. Каждый месяц. По 15 тысяч.
Вера обернулась.
— С какого года?
— С 2009-го. С мая. После развода с Анной.
— То есть когда мы познакомились в 2017-м, ты уже восемь лет платил алименты ребёнку, о котором я не знала.
— Вера, это было...
— Сколько всего ты заплатил?
Егор молчал. Смотрел в пол.
Вера подсчитала сама. 15 тысяч в месяц. 12 месяцев в году. С 2009-го по 2021-й — это 12 лет. 12 умножить на 12 — 144 месяца. 144 умножить на 15 — 2 миллиона 160 тысяч рублей.
— Два миллиона сто шестьдесят тысяч, — сказала Вера вслух. — Две квартиры в нашем городе в 2009-м году стоили столько. Или машина хорошая. Новая Солярис была 600 тысяч, можно было взять три таких.
Егор встал резко.
— Это моя дочь! Мой ребёнок! Я обязан был платить!
— Я не об этом.
Вера вернулась к дивану. Села обратно. Положила руки на колени.
— Я о том, что ты молчал. Семь лет молчал. Каждый день просыпался рядом со мной, завтракал, обедал, ужинал. Смотрел мне в глаза. Целовал. Говорил, что любишь. И молчал.
Она вспомнила их общий счёт. Карта Сбербанка, зарплатная для обоих. Егор всегда перекидывал туда ровно половину своей зарплаты. 30 тысяч из 60. Вера тоже клала половину: 22 тысячи из 45. Вместе получалось 52 тысячи на месяц.
Из них уходило: аренда двушки — 28 тысяч, коммуналка — 4 тысячи, продукты — 15 тысяч, телефон и интернет — 1500. Оставалось 3500 на непредвиденное. Редко оставалось.
А Егор платил ещё 15 тысяч алиментов. Со своей личной карты. Той, к которой Вера никогда не имела доступа.
— Где ты брал деньги на алименты? — спросила она. — Объясни мне математику.
— Откладывал. С зарплаты. Со своей половины.
— У тебя оставалось 30 тысяч после взноса в общий счёт. Ты платил 15 алиментов. На тебя оставалось 15 тысяч в месяц.
Егор кивнул.
— Да. Мне хватало. Я не жаловался.
— А мне хватало?
— Вера, о чём ты?
— Я тоже оставляла себе 23 тысячи. После того как клала 22 в общий счёт. Из них я покупала свою одежду, косметику, лекарства. Ходила к парикмахеру раз в три месяца, потому что чаще не могла себе позволить. Ты помнишь, как я хотела записаться на фитнес три года назад? Абонемент стоил 3000 в месяц. Я не пошла, потому что денег не было.
Егор молчал.
— А ты платил 15 тысяч алиментов и не говорил мне. Я могла работать больше. Или мы могли экономить на чём-то. Или я могла понять, почему мы не можем накопить на нормальный отпуск.
Вера вспомнила, как они копили на машину. Три года, с 2018-го по 2021-й. Она откладывала по 5 тысяч в месяц. Отказывала себе во всём, чтобы каждый месяц класть эти 5 тысяч. Егор говорил, что может только 3 тысячи. Она не спорила. Думала, что у него свои расходы.
Они собрали 288 тысяч. Купили старую Калину 2010 года выпуска. Продали через полгода, потому что ремонт обходился дороже, чем содержание. Шаровые опоры — 12 тысяч, глушитель — 8 тысяч, коробка передач — 25 тысяч. За полгода ушло 45 тысяч только на ремонт.
А Егор не мог откладывать больше, потому что платил алименты.
— Машина, — сказала Вера тихо. — Мы не могли купить нормальную машину, потому что у тебя были алименты. И я не знала.
— Я не мог не платить! Это мой ребёнок!
— Я знаю. Но ты мог сказать. Мог рассказать. Мог дать мне выбор. А ты просто молчал.
Вера встала. Прошла на кухню.
В мойке лежала тарелка Полины. После завтрака. Овсянка прилипла к краям. Вера всегда мыла за всеми. Утром, вечером, после обеда. Три года мыла посуду за чужой девочкой, которую считала племянницей.
Она открыла кран. Взяла губку. Помыла тарелку. Поставила в сушилку рядом с другими.
Налила воды в чайник. Старый чайник, купили пять лет назад, за 899 рублей в Эльдорадо. Свистел громко, крышка болталась. Но менять не на что было.
Поставила на плиту.
Егор вошёл следом.
— Вера, пожалуйста. Давай поговорим нормально. Спокойно. Я объясню всё по порядку.
Вера достала две кружки. Те самые, которые они покупали вместе пять лет назад. В Икее, в отделе посуды. 99 рублей за штуку. Она выбирала синие. Егор хотел белые. Взяли синие, потому что она настояла.
Чай в пакетиках. Гринфилд, чёрный, 150 рублей за пачку. Хватало на месяц. Положила пакетики в кружки.
— Объясни, — сказала она.
Егор сел на табурет. Тот самый, который скрипел, когда на него садились. Купили три года назад, за 450 рублей, тоже в Икее.
— Когда мы с Анной развелись, я решил начать новую жизнь. Полина осталась с матерью в Воронеже. Так постановил суд. Я платил алименты, но редко виделся с ней. Раз в месяц, может два, если получалось. Анна не хотела, чтобы я участвовал в воспитании. Говорила, что я плохо влияю на ребёнка. Что я не готов быть отцом.
Чайник засвистел. Вера выключила плиту. Налила воду в кружки. Достала ложку. Помешала. Выбросила пакетики.
— Когда я встретил тебя, — продолжил Егор, — понял, что это серьёзно. Что ты — та самая. Что я хочу быть с тобой всегда. И испугался.
Вера поставила кружку перед ним. Села напротив на второй табурет.
— Чего ты испугался?
— Что ты не захочешь быть со мной, если узнаешь про Полину. Что подумаешь, что я скрываю что-то важное. Или что я плохой отец, раз бросил ребёнка и не общаюсь с ним.
— Ты и правда скрывал.
— Я просто боялся.
— Семь лет боялся?
Егор пил чай маленькими глотками. Горячий, обжигал язык, но он продолжал пить.
Вера смотрела на него. Семь лет. Они прожили вместе семь лет. 84 месяца. 2555 дней. Если считать по восемь часов сна, то 17 тысяч часов бодрствования вместе. И каждый час он молчал.
— Когда Анна умерла, — сказал Егор тише, — мне позвонили из больницы. Онкология. Рак лёгких, четвёртая стадия. Два месяца от диагноза до смерти. Она не успела ничего оформить. Полине было 13 лет. Сказали, что нужен опекун. Иначе девочку заберёт опека, отдадут в детский дом.
— И ты забрал её.
— Да. Приехал в Воронеж, оформил документы, забрал. Она была в шоке. Не говорила ничего. Только сидела и смотрела в окно. Три дня так сидела, пока мы оформляли бумаги.
— И ты привёз её сюда.
— Да. Думал, объясню тебе всё, когда она придёт в себя. Но не смог.
— Почему?
— Потому что к тому времени я уже сказал тебе, что это племянница. Дочь двоюродной сестры. И не знал, как признаться, что соврал.
— Ты соврал дважды. Семь лет назад и три года назад.
— Я пытался защитить нас.
Вера поставила кружку на стол. Чай был ещё горячий, но она не хотела пить.
— Нет. Ты пытался защитить себя. Тебе было удобно молчать. Проще молчать, чем говорить правду.
Она встала. Пошла в спальню. Достала из шкафа спортивную сумку. Синюю, с белыми лямками. Купили четыре года назад, когда собирались записаться в спортзал. Не записались. Сумка лежала пустая.
Начала складывать вещи.
Джинсы, две пары. Свитер серый. Кофту чёрную. Футболку белую. Носки, нижнее бельё. Пижаму.
Егор вошёл в спальню.
— Ты уходишь?
— Да.
— Подожди. Давай поговорим ещё. Пожалуйста.
— О чём?
— О нас. О будущем. О том, как мы можем это исправить. Я готов всё объяснить. Могу показать переписку с Анной. Могу позвонить её родственникам, они подтвердят. Могу...
— Мне не нужны доказательства.
Вера положила в сумку телефон, зарядку, документы. Паспорт, СНИЛС, карту банковскую. Водительское удостоверение, хотя машины давно не было. Свидетельство о браке. Полис ОМС.
— Тогда что тебе нужно?
— Ничего. Мне ничего не нужно от тебя.
— Вера, прошу. Я люблю тебя!
Она застегнула сумку. Посмотрела на него.
— Если бы ты любил меня, ты бы сказал правду. Семь лет назад, когда мы только познакомились. Или пять лет назад, когда мы съехались. Или три года назад, когда Полина появилась в нашем доме. Но ты молчал. Каждый раз молчал. Потому что тебе было удобно молчать.
Егор шагнул ближе.
— Я боялся тебя потерять! Понимаешь? Я боялся, что ты уйдёшь!
— И всё равно потерял.
Вера взяла сумку. Прошла мимо него. В коридоре натянула куртку. Ту самую, синюю, с капюшоном. Купили вместе три года назад, в Спортмастере. 3500 рублей. Она хотела чёрную, но Егор сказал, что синяя лучше сидит. Взяли синюю.
Обула кроссовки. Белые Nike, потёртые. Носила их уже четыре года. Подошва стёрлась, шнурки порвались, заменила на новые за 50 рублей.
Достала телефон из кармана. Набрала номер матери.
— Мам, я приеду сегодня. Ночую у тебя.
— Что случилось? Верочка, всё хорошо?
— Потом объясню. Встречай.
Положила трубку.
Егор стоял в проёме спальни. Руки опущены вдоль тела. Лицо бледное.
— Вера, не делай этого. Прошу тебя. Не уходи.
— До свидания, Егор.
Она открыла дверь. Вышла на лестничную площадку. Закрыла дверь за собой.
В лифте достала телефон снова. Написала Полине:
"Знаю, кто ты. Удачи".
Ответ пришёл через минуту, пока лифт спускался:
"Извините. Я не хотела, чтобы так вышло. Папа просил молчать".
Вера не ответила. Вышла из подъезда. Октябрьский ветер бил в лицо. Холодный, сырой, пах дождём и мокрыми листьями.
Она застегнула куртку до горла. Подняла капюшон. Пошла к метро.
Дорога заняла 20 минут. Мимо магазина, мимо аптеки, мимо детской площадки, где всегда играли дети. Сейчас площадка была пустая. Качели раскачивались от ветра.
Вера вошла в метро. Купила билет. 63 рубля. Спустилась на эскалаторе.
В вагоне было душно и людно. Вера стояла у двери, держалась за поручень. Смотрела в окно. Чёрный туннель, огни станций, лица людей в отражении.
У матери она оставалась неделю.
Спала на диване в гостиной. Мать не спрашивала ничего первые три дня. Просто готовила завтраки, обеды, ужины. Борщ, котлеты, макароны. Как в детстве.
На четвёртый день спросила:
— Что случилось?
Вера рассказала. Коротко, по факту. Свидетельство о рождении, алименты, Полина.
Мать молчала. Потом сказала:
— Уходи от него.
— Я уже ушла.
— Тогда не возвращайся.
Егор звонил каждый день. Первый день — восемь раз. Вера не брала трубку. Второй день — пять звонков. Не брала. Третий день — три звонка. Не брала.
На четвёртый день звонков не было.
Вечером седьмого дня он написал:
"Приезжай. Поговорим нормально. Я всё объясню как надо".
Вера ответила:
"Разведёмся. Квартиру оставь себе. Мне ничего не нужно".
Через неделю она сняла однушку на Юго-Западной.
Агентство взяло комиссию 25 тысяч. Аренда 25 тысяч в месяц плюс коммуналка 3 тысячи зимой. Залог — ещё 25 тысяч на случай, если что-то сломается.
Всего 75 тысяч сразу.
У Веры на счету было 82 тысячи. Она копила на отпуск полтора года. Хотела поехать в Турцию летом, на всё включено. Посмотрела туры, выбрала отель. 70 тысяч на неделю. Не поехала, потому что Егор сказал, что денег нет.
Теперь эти деньги ушли на квартиру.
Зарплата 45 тысяч. Вычесть аренду 25 и коммуналку 3. Оставалось 17 тысяч на месяц.
Первый месяц было трудно.
Она привыкала спать одна в тишине. Вставать одна без будильника на телефоне Егора. Готовить завтрак на одного человека. Покупать продукты только для себя.
Макароны — 80 рублей, гречка — 90, рис — 95, куриная грудка — 380 за килограмм. Хлеб — 45, молоко — 85, яйца — 110 за десяток. Сыр — 450 за 200 грамм, масло сливочное — 180, масло подсолнечное — 120. Помидоры — 150 за килограмм, огурцы — 180, картошка — 40.
Она считала каждую покупку. Записывала в блокнот. Зелёный блокнот в клетку, за 25 рублей. В конце месяца подводила итог. Выходило 10 тысяч на еду.
Откладывала 5 тысяч на непредвиденное. Оставалось 2 тысячи на всё остальное. На телефон, на проезд, на бытовую химию.
Телефон — 300 рублей в месяц. Метро — 2500 если каждый день. Стиральный порошок — 250, средство для мытья посуды — 150, туалетная бумага — 200.
Не хватало.
Вера стала ходить пешком. 30 минут в одну сторону от дома до работы. Час туда-обратно каждый день. Сэкономленные 2500 откладывала.
Но постепенно привыкла.
Даже понравилось. Утром идти пешком, слушать город. Смотреть в окна домов. Думать о своём.
Через два месяца Егор написал снова:
"Встретимся? Поговорим. Мне нужно отдать тебе твои вещи".
Вера ответила:
"Оставь себе".
Ещё через неделю:
"Я скучаю".
Вера не ответила.
Больше он не писал.
Прошло полгода.
Вера сидела на кухне в своей маленькой квартире. За окном шёл снег. Конец декабря. Город готовился к Новому году. Гирлянды на домах, ёлки во дворах, музыка из магазинов.
На столе лежала папка с документами о разводе. Синяя папка с резинкой, за 40 рублей. Внутри последний лист. Подпись судьи. Печать суда. Дата: 27 декабря 2024 года.
Брак расторгнут.
Вера открыла папку. Прочитала текст решения суда. Подписала внизу где указано. Убрала обратно в папку.
Встала. Заварила чай. Тот же Гринфилд, чёрный. Села обратно к окну.
Снег падал медленно. Большие хлопья. Накрывали машины, деревья, крыши домов. Город становился белым, чистым.
Вера сидела и пила чай. Смотрела в окно. Думала о том, что случилось за эти полгода.
Первые недели были самыми тяжёлыми.
Она просыпалась в пять утра. Автоматически тянулась к телефону проверить будильник. Потом вспоминала, что живёт одна. Что будильник теперь ставит только себе.
Ложилась обратно. Слушала тишину. Непривычную, давящую. В квартире с Егором всегда был какой-то шум. Он храпел во сне. Ворочался. Вставал в туалет по ночам. Хлопал дверью ванной.
Здесь была тишина.
Вера привыкала к ней медленно.
Первый месяц покупала продукты на двоих по привычке. Приходила домой, раскладывала покупки и понимала, что слишком много. Что макарон на килограмм хватит на неделю, а не на два дня. Что курицы на полтора кило хватит на пять ужинов.
Училась готовить на одного.
Варила гречку в маленькой кастрюле. Ту самую, которую купила в Ашане за 350 рублей. Маленькую, на литр. Раньше такую считала игрушечной. Теперь это была основная кастрюля.
Жарила одну котлету на маленькой сковороде. 500 рублей, тоже Ашан. Антипригарное покрытие, но оно уже начало слезать по краям. Год носила, этого хватит ещё на полгода.
Резала салат на одну порцию. Один помидор, половина огурца, листья салата. Заправка — ложка масла, капля уксуса. Хватало на ужин.
Первые два месяца ходила в тот же магазин, где они с Егором закупались раньше. На Профсоюзной, возле их старого дома. Пятёрочка на углу. Ехала специально на метро, хотя это добавляло 40 минут к дороге.
Зачем? Сама не знала.
Может, по привычке. Может, надеялась случайно встретить Егора. Поговорить. Выяснить.
На седьмой неделе встретила.
Он стоял у кассы с пакетом молока. Один. Без Полины. Увидел Веру, замер.
— Привет.
— Привет.
Молчали. Вера держала в руках корзинку с продуктами. Хлеб, молоко, яйца, помидоры.
— Как ты? — спросил Егор.
— Нормально.
— Где живёшь?
— Сняла квартиру. На Юго-Западной.
— Далеко от работы.
— Хожу пешком.
Егор кивнул. Смотрел в пол.
— Я хотел извиниться. За всё. Я был неправ.
Вера молчала.
— Ты меня слышишь? — спросил он.
— Слышу.
— И что ты думаешь?
Вера посмотрела на него. На его лицо. Знакомое, родное когда-то. Сейчас просто лицо. Человека, которого она знала семь лет. Которому верила.
— Ничего не думаю.
— Как это ничего?
— Так. Извинения не изменят того, что было.
Егор шагнул ближе.
— Может, попробуем ещё раз? Я изменился. Честно. Я могу всё объяснить. Могу показать, что я теперь другой.
Вера покачала головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты не изменился. Ты просто пойман. Это разные вещи.
Егор открыл рот, чтобы возразить. Но Вера уже развернулась. Пошла к кассе. Расплатилась. Вышла из магазина.
Он не последовал за ней.
После этого случая Вера перестала ходить в тот магазин. Нашла Пятёрочку рядом с новым домом. Пять минут пешком. Цены те же, ассортимент тот же. Просто другое место. Другие кассиры, другие покупатели.
Начала покупать там.
Со временем перестала сравнивать. Просто жила.
Работа, дом, работа. Иногда встречалась с мамой. Раз в две недели ходили в кафе на Арбате. Заказывали по капучино, 250 рублей каждый, и сидели час-полтора. Разговаривали. О погоде, о новостях, о соседях матери.
Мама не спрашивала про Егора. Только один раз сказала:
— Не жалеешь?
Вера подумала.
— Нет.
— Совсем?
— Жалею, что не ушла раньше.
Мама кивнула. Больше не поднимала эту тему.
В ноябре Вера встретила свою подругу Олесю. Не виделись три года, с тех пор как Олеся переехала в Питер.
Сидели в том же кафе на Арбате. Олеся заказала латте и чизкейк. Вера — капучино.
— Ты похудела, — сказала Олеся.
— Наверное.
— Диета?
— Экономия.
Олеся посмотрела внимательно.
— Развелась?
— Да.
— Когда?
— Два месяца назад. Официально. А ушла полгода назад.
Олеся кивнула. Помешала ложечкой кофе.
— Он изменял?
— Нет. Врал.
— О чём?
— О дочери. У него есть дочь шестнадцати лет. Я не знала семь лет брака.
Олеся замерла с ложкой в руке.
— Дочь?
— Да. Он платил алименты, не говорил мне. Потом привёл её жить к нам, сказал, что это племянница.
— Господи.
— Да.
Олеся отпила кофе.
— И ты ушла сразу?
— В тот же день. Когда узнала. Нашла свидетельство о рождении в его тумбочке. Спросила. Он признался. Я собрала вещи и ушла.
— Молодец.
— Не знаю.
— Нет, правда. Многие бы остались. Пытались бы понять, простить. А ты ушла. Это сила.
Вера покачала головой.
— Это не сила. Это просто невозможность оставаться.
Олеся взяла вилку, отрезала кусочек чизкейка.
— Как сейчас живёшь?
— Снимаю однушку. Хожу на работу. Считаю деньги.
— Денег хватает?
— Если экономить, да. Зарплата 45, аренда 25, коммуналка 3. Остаётся 17 на всё. Хватает на еду и мелочи. Не хватает на кино, кафе, одежду. Но можно.
— Тяжело?
— Первый месяц был тяжело. Потом привыкла. Сейчас даже нравится.
— Что нравится?
— Тишина. Знать, что никто не врёт. Не нужно угадывать, где правда.
Олеся кивнула.
— Понимаю.
Они сидели молча минуту. Пили кофе. За окном шёл дождь. Ноябрьский, холодный, серый.
— Он пытался вернуться? — спросила Олеся.
— Да. Звонил. Писал. Один раз встретились случайно в магазине. Просил ещё один шанс.
— Ты дала?
— Нет.
— Почему?
— Потому что он не изменился. Он просто пойман. Извинился не потому, что понял. А потому, что разоблачён.
Олеся отпила ещё глоток кофе.
— Мудро.
— Не мудро. Просто правда.
Олеся доела чизкейк. Вытерла рот салфеткой.
— Знаешь, что я скажу? Ты сделала правильно. Лучше одной, чем с тем, кто врёт. Лучше считать каждый рубль, чем жить в иллюзии.
Вера кивнула.
— Наверное.
Они расстались у метро. Олеся уезжала обратно в Питер утром.
— Держись, — сказала она на прощание. — Напиши, если что.
— Напишу.
Вера шла домой пешком. 30 минут через весь район. Дождь закончился, но было холодно. Ветер продувал куртку насквозь.
Дома она заварила чай. Села у окна. Смотрела на город.
Егор писал ещё дважды за полгода.
В ноябре, в день рождения Веры, написал: "С днём рождения. Желаю счастья". Вера не ответила. Сидела на кухне с кружкой чая, смотрела на сообщение. Палец завис над экраном. Написать "спасибо"? Промолчать? Заблокировать?
Она выбрала "промолчать". Выключила экран телефона. Допила чай.
Мама позвонила вечером, поздравила. Принесла торт "Прага", 450 рублей, и бутылку шампанского. Они сидели на кухне, ели торт, пили по бокалу.
— Тридцать два, — сказала мама. — Хороший возраст.
— Средний.
— Молодой ещё. Вся жизнь впереди.
Вера кивнула. Отрезала себе ещё кусок торта.
— Мам, а ты не жалела, что развелась с папой?
Мама помолчала.
— Нет. Жалею только, что не сделала это раньше. Терпела десять лет, думала, изменится. Не изменился. Когда ушла, поняла, что должна была уйти на пять лет раньше.
— Как ты решилась?
— Просто поняла, что дальше невозможно. Что каждый день с ним — это предательство себя.
Вера отпила шампанского.
— Я так же. Как только узнала про дочь, сразу поняла — всё. Невозможно остаться.
Мама кивнула.
— Правильно сделала.
В декабре Егор написал ещё раз: "Как дела? Полина спрашивает о тебе". Вера прочитала. Заблокировала номер. Больше сообщений не было.
На работе никто ничего не спрашивал первые три месяца. Коллеги видели, что она сняла кольцо, но молчали. Может, не хотели лезть. Может, не интересовались.
Только Ира из бухгалтерии подошла однажды в курилке. Вера не курила, но вышла подышать. Ира стояла у окна с сигаретой:
— Развелась?
— Да.
— Он дурак.
— Возможно.
Ира затянулась глубоко.
— Знаешь, я развелась три года назад. Думала, что жизнь кончилась. Плакала месяц. Не ела. Сбросила восемь килограммов. Друзья говорили — держись. Но я не держалась. Падала.
Вера молчала.
— А потом, — продолжила Ира, — через два месяца поняла. Что легче. Что дышится свободнее. Что не нужно ждать, когда он придёт домой. Не нужно готовить на двоих. Не нужно спрашивать разрешения на каждую покупку.
— У меня так же.
— Сейчас ты этого не чувствуешь полностью. Привыкаешь ещё. Через год поймёшь. Что это была лучшая твоя решение.
Ира была права.
Через полгода Вера начала понимать. Начала чувствовать.
Свобода — это не отсутствие человека рядом. Это не пустая квартира и не молчание телефона.
Свобода — это отсутствие лжи.
Когда не нужно угадывать, где правда, а где выдумка. Когда не нужно проверять телефон мужа ночью, пока он спит. Когда не нужно искать чеки в его карманах. Когда не нужно задавать вопросы и получать уклончивые ответы.
Когда можешь просто жить. Спокойно. Честно. По-своему.
Первый месяц был самым странным.
Вера просыпалась и не понимала, где она. Смотрела на потолок, на стены, на окно. Всё чужое. Не её.
Потом вспоминала. Новая квартира. Одна. Одинокая.
Вставала. Шла на кухню. Заваривала чай. Садилась у окна. Смотрела на город.
Москва просыпалась медленно. Сначала загорались окна в домах напротив. Потом начинали ездить машины. Потом люди шли на остановки, в метро, на работу.
Вера смотрела и думала о Егоре. О том, как они жили семь лет. О том, что она не знала.
Не знала о дочери. О алиментах. О том, что половина его денег уходит не на них, а на ребёнка в другом городе.
Не знала, и он не говорил.
Семь лет молчал.
Она пыталась понять — когда он должен был сказать? В самом начале, когда они познакомились? Да, наверное. "У меня есть дочь девять лет, я плачу алименты, почти не вижусь с ней".
Она бы что сделала тогда, услышав это?
Вера честно не знала. Может, испугалась бы. Может, решила бы, что это слишком сложно. Может, ушла бы.
А может, осталась бы. Если бы он сказал правду сразу.
Но он не сказал. Решил за неё. Решил, что она не поймёт. Не примет. Не останется.
И молчал семь лет.
Это было хуже измены. Хуже любого предательства.
Потому что каждый день, каждый час, каждую минуту он делал выбор — молчать. Скрывать. Лгать.
И даже когда Полина появилась в их доме, он продолжал врать. Сказал, что это племянница. Придумал историю про двоюродную сестру.
Может, если бы тогда, три года назад, он признался — Вера простила бы. Поняла. Приняла.
Но он не признался. Продолжал врать.
И это убило всё.
Вера поставила кружку в мойку. Ополоснула под горячей водой. Моющее средство Fairy, 180 рублей за бутылку. Вытерла. Поставила в шкаф.
На столе осталась синяя папка с документами. Она взяла папку. Открыла ещё раз. Прочитала решение суда медленно, вдумчиво.
"Расторгнуть брак между Крыловым Егором Андреевичем и Крыловой Верой Николаевной. Брак расторгнут. Свидетельство о расторжении брака выдать после вступления решения в законную силу".
Подпись судьи. Синяя печать. Дата: 27 декабря 2024 года.
Вера закрыла папку. Убрала в ящик письменного стола. Того самого, белого, за 1500 рублей из Икеи. Закрыла ящик на ключ. Ключ положила в карман халата.
Достала телефон. Открыла контакты. Нашла "Егор".
Номер всё ещё был там. 847 сообщений в истории. Семь лет переписки.
Палец завис над экраном.
Удалить?
Она думала минуту. Смотрела на имя, на старую фотографию рядом с ним. Они двое на море. Улыбаются.
Потом нажала "Удалить контакт".
Телефон спросил: "Удалить все сообщения с этим контактом?".
Вера нажала "Да". Экран мигнул. Контакт исчез. Как будто не было ничего.
Она выдохнула. Положила телефон на стол.
Прошла в комнату. Легла на диван. Раскладной, тёмно-серый, за 12 тысяч из Много мебели.
Укрылась одеялом. Серым, тёплым, плотным. IKEA, 2500 рублей.
Закрыла глаза.
За окном было темно. Девять вечера. Город засыпал. Окна в домах напротив гасли одно за другим.
Завтра на работу. Будильник на семь. Встать, умыться, одеться. Позавтракать. Выйти в половину восьмого. Идти пешком 30 минут. Быть на месте к восьми.
Работать до пяти. Потом домой. Снова пешком. Купить по дороге что-то на ужин. Приготовить. Поесть. Помыть посуду. Почитать книгу или посмотреть фильм.
Лечь спать в десять.
Обычный день. Завтра будет обычный день. И послезавтра. И через неделю.
Вера думала, что её жизнь теперь состоит из обычных дней. Без праздников, без выходных в кафе, без поездок. Просто дни.
Работа, дом, работа. Считать деньги. Экономить на всём. Откладывать по 5 тысяч.
Скучно? Может быть.
Одиноко? Возможно.
Но честно.
Лучше быть одной и честной, чем вдвоём и в иллюзии. Лучше считать каждый рубль, но знать, на что они идут. Лучше жить в маленькой квартире, но не обманывать себя.
Обман — это хуже бедности. Хуже одиночества. Хуже любых проблем. Обман убивает медленно, незаметно. Каждый день по чуть-чуть. Пока не остаётся ничего.
Егор обманывал семь лет.
Теперь этого нет.
Теперь её жизнь — только её жизнь. Без секретов. Без лжи.
Вера открыла глаза. Посмотрела на потолок. Белый, ровный. На подоконнике стоял фикус. Маленький, зелёный. Она купила его месяц назад за 250 рублей. Поливала раз в неделю. Рос медленно. Но рос.
Как её новая жизнь. Медленно, без драмы. Просто рос.
Вера встала. Подошла к окну. Посмотрела на город. Москва светилась тысячами окон.
Где-то люди ужинали, разговаривали, смотрели телевизор. Где-то ссорились, мирились, любили.
А она стояла у окна одна. В своей маленькой квартире. В своей честной жизни.
И это было хорошо.
Это было правильно.
Вера выключила свет. Вернулась на диван. Укрылась одеялом до подбородка.
Заснула быстро. Без снов. В тишине.