На терапию приходят, разумеется, за тем, чтобы преодолеть. С этим словом связана смутная и упрямая надежда - будто существует тропа, пройдя по которой, можно оставить чудовище позади, в глубокой, заваленной камнями пещере, и больше никогда не слышать его дыхания за спиной. Желание понять, как перепрыгнуть через пропасть, совершенно естественно, когда стоишь на её краю. Но я вынужден разочаровать: травму не преодолевают, как не преодолевают ампутированную ногу. С ней не расстаются; с ней заключают договор. Условия этого договора - единственное, что действительно имеет значение.
Сама идея «вернуться к нормальной жизни» после того, как почва ушла из-под ног, является либо проявлением глупости, либо актом отчаянного самообмана. Нормальность - это миф, который мы бережём для спокойных дней. Травма же - реальность, грубая и неоспоримая, она входит в плоть и в память, становясь частью биографии, как шрам, который не рассосётся, сколько его ни мажь кремом. И первая, самая трудная работа - это отказаться от войны с фактом. Перестать кричать «этого не должно было случиться» в лицо ветру, что уже давно унёс твой корабль. Признать, что да, это случилось. Это - часть тебя. С этого момента, с этой точки абсолютного и безрадостного принятия, начинается не преодоление, а строительство новой жизни вокруг этой раны.
Многие полагают, что исцеление - это процесс забывания. Они пытаются замуровать болезненные воспоминания в подвалах сознания, думая, что если не видеть - значит, не существует. Это опаснейшая иллюзия. Замурованное не исчезает; оно гниёт и отравляет колодец, из которого пьёшь. Единственный способ лишить прошлое его разрушительной силы - это вытащить его на свет и пересказать. Не один раз, а десять, двадцать, сто. Пока дрожащий от ужаса шёпот не превратится в ровный, лишённый истерики голос. Пока жуткая сказка о самом себе не станет просто историей, которую знаешь наизусть. В этом пересказе происходит алхимия: ты не меняешь прошлое, но меняешь его место в своей душе. Из тирана оно превращается в свидетеля. Молчаливого, но больше не мучающего.
Но одной работы ума мало. Травма живёт не только в голове; она вживается в тело, в его мышечную память, в зажатые челюсти и ссутуленные плечи. Душа помнит слова, а тело - удары. Потому любая подлинная работа с травмой — это ещё и физический труд. Иногда нужно просто идти - долго, упрямо, пока ритм шага не убаюкает внутреннюю дрожь. Иногда - колоть дрова или копать землю, давая телу совершить усилие, результат которого осязаем и конкретен. Через физическое утомление приходит разрешение психическому напряжению. Усталое тело - лучший союзник для измождённого духа, оно дарит ему тяжёлый, но целительный сон, в котором нет места кошмарам.
И наконец, самый парадоксальный и, возможно, главный шаг. Нужно найти в себе мужество не просто вынести свою боль, но и увидеть в ней источник странной, особенной силы. Тот, кто пережил крушение и устоял, уже никогда не будет прежним - и в этом его преимущество. Он знает дно, он касался его, и потому его не пугают мелкие житейские бури. Он научился различать истинные ценности и фальшивые огни. Взгляд, видевший тьму, острее чувствует свет. Эта сила не оправдывает случившееся - ничто не может этого сделать - но она позволяет интегрировать пережитый ужас в структуру своей личности, не как дефект, а как особенность, как уникальный опыт выживания. Травма не делает человека лучше. Она делает его глубже. И из этих глубин, если хватит смелости в них заглянуть, можно вынести понимание жизни, которое тихому и благополучному существованию просто недоступно. В этом нет никакой справедливости, но в этом есть суровая и очищающая правда.