Скамеечка
Млечный путь, рукав Ориона, Солнечная система, третья планета от звезды – Земля – континент Евразия (вот уж название придумали!), Средняя Азия. Всегда хотел вот такое начало в своей книжке. Вот, написал. Только эта книжка – вовсе не фантастика.
Да, среднеазиатский город, хороший, большой, светлый, современный.
Магазины в каждом квартале. Таких магазинов сегодня уж нет, куда там – одни супермаркеты, обросшие ларьками с пёстрой рекламой. Внутри магазина тесновато: повсюду стояли стеллажи. В углу – ящики из толстой алюминиевой проволоки, в них пузатые бутылки с молоком. Крышечки из тоненькой белой фольги, тускло поблёскивают. Если же крышечки с рыжиной, то в бутылках не молоко, а ряженка. Вкусная!
Свежеиспечённый хлеб, буханки на полках разложены, а цена – двадцать копеек, каково! Бабушка двигалась медленно, согнувшись, на палочку опиралась. Ворчала: «Раньше-то хлеб дешевле был!» Представляете, конец далёких семидесятых годов последнего века ушедшего тысячелетия, а уже есть бабушки. И они помнят какое-то другое время, о котором никто из сегодняшних людей понятия не имеет никакого. Время товарища Сталина. Только карточки отменили. А потом – раз! – и Хрущёв. И в космос полетели, правда, недалеко. Конечно же, хлеб стоил дешевле. И многое другое.
У меня тогда велосипед был, «Школьник». Классный велик, скажу я вам! Простой, лёгкий. Сам таскал по лестнице на свой этаж, лет мне было всего ничего, – десять.
Вот, приехал на «Школьнике» в магазин – он недалеко, через четыре дома. Рядом – игровые площадки. И волейбол тут, и футбол. Зимой мы каток заливали сами, взрослые помогали. Правда, травы никакой не росло, и падать больно на пыльную жёсткую землю с россыпью гальки. Зато зимой хорошо получался лёд – держался до последнего, не таял.
Сам ходил по магазину, набрал и в сетку сложил хлеб, молоко, сметану. На кассе продавщица масло взвесила и в бумагу толстую завернула. Вышел на улицу.
Ребята эти, которые задирали меня часто, уже стояли, ждали меня. Смеялись. Неприятно так смеялись, хихикали. На асфальт, горячий даже в тени, сплёвывали. Велик хотели отобрать. Дикое ощущение беспомощности. Не тогда, у магазина. Нет. Сегодня. Хулиганьё ведь редкость ещё, их время чуть позже наступило, через несколько лет.
Дядька Иваныч, в старой выцветшей паре, когда-то модного коричневого цвета, внезапно появился из-за угла магазина, с той стороны, где широкие двери во всю высоту стены магазина и стоянка для грузовиков, которые привозили продукты.
– Ать я вас! – гаркнул он, затопал ногами в потрёпанных ботинках.
Клюка в его руках как шашка взлетела вверх и опустилась прямо на спину одного из парней. Тот от боли заорал. Остальные развернулись лицом к новому противнику.
Ну, думаю, сейчас драться будут. А вот нет. Испугались. Дрогнули. Побежали.
– Ут задам сейчас! – громко крикнул Михаил Иванович им вслед.
Боялись его ребята. Такой страшный вид имел наш Михалываныч.
«Привет от Михалываныча!» – и люди смеются. Кино! «Бриллиантовая рука». Я не смеюсь. У меня перед глазами появляется человек, встретивший смерть. Человек, который шёл вместе со смертью, шёл долгие вёрсты, тысячи вёрст, сотни дней. И было ему тогда лет шесть или семь всего, по моим подсчётам.
Зачем он шёл? Потому что слово дал. Обещал найти красного командира и в руки ему отдать планшетку с картой и маленькими такими книжечками, а ещё гильзочки, завёрнутые в промасленную тряпку. Эту историю я и узнал, когда прогнал дядька Михалываныч подростков, жаждущих стать настоящими бандитами.
Вот мы присели на скамеечку. Тут же она стояла, недалеко от магазина. Дорога узенькая. От жары асфальт стал серым и воздух над ним дрожал. С одной стороны дороги дома, а с другой стороны дороги ещё одна площадка, большая такая. Здесь и трава росла, и множество деревьев, и тополи, и берёзки, и вязы, и даже пара дубов уже выросли. Две тропинки, выложенные булыжником.
Это – летний парк. Сразу за парком тянулся забор с бетонными столбиками, а за забором скучено стояли несколько зданий с большими широкими окнами. Это наш детский сад. Со скамейки, на которой мы сидели с Михаилом Ивановичем, через деревья парка можно было разглядеть бегающую малышню и воспитательниц.
Вместо тротуара вдоль дороги тянулась тоненькая такая полосочка пыльной земли. Вот здесь и стояла скамеечка в тени деревьев. За ней был арык с журчащей водой. Прозрачная вода, она казалась поэтому чистой. Но это обман, конечно. Грязи и всякой заразы в ней столько, что сегодняшние дети потравятся все разом от одного глотка.
За арыком сразу начинались непролазные кушари из всяких кустов и мелких деревцев. Потом задний дворик четырёхэтажного дома, его балконы нависали над стойками для сушки белья и кучей старого хлама. И повсюду росла трава. Вот на футбольно-хоккейной площадке нет ни одной травинки от многочисленных ног, вытоптавших всякую растительность за годы. Здесь же, в тени домов и деревьев, хаотично рассаженных, трава и кусты росли буквально повсюду, и создавали прохладу летом.
Сидели мы с Михалыванычем на скамейке, и разговаривали. Я ему ряженку отдал. От него воняло, и я понял, что он много выпил накануне. Спал, по всей видимости, где-то на заднем дворе магазина, там, где наружу выходили трубы вентиляционной и охладительной систем. Кефирчик поможет. Ну, или ряженка. Тоже неплохо.
Не мог я просто так взять и уйти: человек мне помог, спас мой велик. Те ребята могли и продукты отобрать, и деньги. Думаю, полезь я в драку, так и покалечили бы.
Да, важная деталь. Очень-очень важная. Пока мы шли до скамейки, я катил велосипед свой, сетка болталась, и хлеб, завёрнутый в бумагу, бился об крыло переднего колеса. Михаил Иваныч хромал. Нет, он не на войне ранение получил. И не бил его никто. Дети войны друг дружку не били. Помогали наоборот.
Нет, вру я. Били, конечно. И преступники водились. После самой войны особенно много их развелось. Но осиротевшие дети всё же держались вместе. Если и ударят, то за дело. Это надо натворить что-то уж совсем плохое.
Словом, сильно хромал человек. Что именно случилось с ним, того я не знал. Ставил одну ногу на дорогу, а она у него то выворачивалась наружу коленом, и тогда он охал и подпрыгивал; то, наоборот, внутрь коленом вело ногу, и он как бы приседал. Так вот мы и шли. Тюк-тюк буханкой по крылу над колесом. «Ох! Ух!» – Иваныч шагал.
Сборный пункт за рекой
Кругом грязь. Дома, стены которых когда-то были белыми от извести, теперь серые или бурые. Многие из этих домов разбиты, а то и сгоревшие дотла. Да почти все дома, что на противоположной стороне дороги, сгорели, одни остовы торчали, и пара печек с высокими трубами грязного цвета, в рыжих пятнах. И голые стволы деревьев. Уж три года прошло, а ни одно из них так и не расцвело. Так и стояли мёртвыми столбами.
Собралась группа ребят возле поваленного большого дерева, обугленного, без веток. Бревно, которое никому не пригодилось. Мокрое. Только один мальчик на нём и уселся. Остальные стояли.
Дети ждали, когда найдут машину, чтобы отвезти их отсюда, подальше от войны.
Дождь.
– А ты откуда? А, Найдёнов? Мишк!
– Я не помню. С Беларуси, из города. Из большого города.
У Мишки тихий такой голос. Низкий, хриплый или сиплый голос, не разберёшь. Но звучит ровно, слова получаются чёткими, будто высеченные на камне, каждый звук, каждая буква. Будто учитель в школе диктант читает ученикам.
– Из Минска, что ли? – спросил Василь, самый старший мальчик.
– Я не знаю, не помню, – ответил Мишка.
Глаза красные, а ни слезинки в них нет. Он поправил высокий воротник новенькой рубашки, который натирал ему подбородок. Насупился. И потом голову виновато опустил. По лицу капли дождя бегут, а своих слёз нет. Ресницы редкие, веки воспалённые. Он молчал. Шмыгнул только.
– А кто у тебя есть?
– Никого…
– Рубашка-то хорошая!
– Врёшь ты всё! – вдруг пронзительным высоким голоском сказал мальчик, самый маленький из всей группы; сам весь злой-презлой: глаза жадно блестят одиночеством, губы дрожат, личико бледное, а уши – красными лопухами.
Он вскочил с поваленного обгоревшего дерева, подошёл к Мишке, тонкой ручонкой взялся за рубаху, дёрнул. Тоненький, грязный, штаны рваные, теперь ещё и промокли, потому что сидел на этом чёрном бревне.
– Это мне дядя Олег дал! – стал защищаться Мишка.
– Ага! Это отец твой! – снова дёрнул за рубашку.
«Адлейка я!» – он плохо выговаривал слова, этот оборвыш Андрей. Наверное, ему лет пять. Мишка подумал: «Митька помладше. И куртки у него не было, а штаны целые».
Митька – это брат Мишки. Совсем малыш. Мишка его таким запомнил: круглоголовый белобрысый крепыш с широкой улыбкой на лице, чуть красноватом, как у мамы. На самой макушке вихор, как у папы. Короткие штаны на подтяжках. Карманы штанов широкие и мелкие. Рубашка серая с нарядным узорчиком, рукава коротенькие, а ручки тонюсенькие и пальчики узенькие коротенькие. Слабые. У Андрейки – такие же.
–Погоди, за что помогает?
– Я учётки и карты доставил, из штаба.
– Учётки? Книжки армейские? Карту?! Врёшь!
– Не вру! Из штаба, мне танкисты дали! – тут слёзы у Мишки на лице появились.
– Танкисты?
– Да.
– А зачем?
– Они все… – начал объяснял Миша.
– Врёшь ты всё! – закричали Пашка и Андрейка.
Пашка был мальчик довольно рослый, но помладше Василя. Всё стоял, слушал, опирался на новенькие деревянные костыли, которые ему бойцы сделали давеча. Культя перемотана бинтами, сверху они грязные и мокрые. Слушал, слушал, и как закричит:
– Врёшь, это у меня никого нет! Никого! Какие танкисты! – и заплакал.
– Не вру, я долго… Не вру я! – Мишка отвернулся от ребят. Ему очень стыдно.
К Пашке подошла Лена. Единственная девочка в группе. Обняла Пашку. Она всегда всех обнимала. Молчала и обнимала. Пашка продолжал зло плакать. Андрейка стоял рядом и тоже всхлипывал.
– Ну, вот тебе! Мокрель, – протянул Сашок, затягиваясь цигаркой.
Черноволосый мальчишка, в какой-то потёртой тужурке, под которой виднелась тельняшка не по размеру. Городские брюки, мятые, тесьмы уже нет, низ брючин измочален. Самый рассудительный из всех. Не говорил, слушал. Теперь принял решение:
– Рассказывай, Миша, не бойся, ничего ты не врёшь, – сказал он.
Василь хотел показать, кто здесь старший, но понял, что Сашка прав, и кивнул.
– Что рассказывать? – спросил обиженно Михаил.
– Про танкистов, про книжки. Про всё!
Жаркое лето
Предположительно, это был день 21 июня 1941 года.
Мальчик играл во дворе дома с младшим братом, у которого скоро день рождения. Стоит летняя жара. Скоро домой вернётся мама. Своего отца ребята и не ждали сегодня: у него – служба! Старший, лет семи, держал в руке спичечный коробок с большой красной звездой. Одну спичку он поместил между внешней стенкой футляра и дном контейнера с остальными спичками: получилась пушка. Младший мальчик, в коротких штанах, – слишком длинные брючины для шорт – держал в руках маленькие веточки, отломанные от кустов, росших неподалёку от дороги перед домом.
– Митька, не шуруди песок, позицию раскроешь! – сказал Миша.
– Я халасо делыу, – ответил Митька, и положил на кучку земли одну веточку.
– Всеравна, окуратней, – сказал строго Миша и поправил щепочку на этой кучке.
Кто-то из соседей выкрутил регулятор радиоточки на максимум:
– Нам нет преград ни в море, ни на суше, – громко зазвучал «Марш энтузиастов».
– Нам не страшны ни льды, ни облака. Пламя души своей, знамя страны своей мы пронесём через миры и века! – неслось из окон, и Митька стал в такт размахивать веточкой. Митька подпевал ему, только слова получались непонятными: «панядуис-и-и».
Теперь на обочине дороги, перед самым входом в высокий кирпичный дом в два этажа, аккуратно выбеленный, разворачивалось настоящее большое сражение:
– Это – папин танк! – Сказал Мишка, поставив пустой спичечный коробок перед дотами, которые ребята только что соорудили из земли и камешков.
Митька замаскировал доты пожухлой травой и присыпал горсточкой пыли. Маленькими щепками изобразил пулемёты и пушки, торчащие из амбразур. Затаив дыхание, он смотрел, как старший брат двигает танк с красной звездой к вражеским укреплениям, оставляя след в придорожной пыли. Солнце безжалостно палило, слабый ветер трепал волосы мальчишек.
Гроза среди ясного неба
Молодая женщина в простом платье светлого тона сидела на заднем сиденье «эмки», которая ехала по просёлочной дороге. На коленях у неё устроился маленький мальчик в коротких штанах, положил свою голову ей на плечо. Другой мальчик, справа от неё, постарше, держался одной рукой за высокую спинку переднего кресла, и смотрел в окно на медленно двигавшиеся машины, телеги и повозки. На длинные вереницы измученных и испуганных людей с котомками, мешками и узелками, в которых было всё то, что удалось взять с собой. Малыш делал вид, что он спит, а сам украдкой подглядывал то за братом, то за водителем, который изредка сигналил впередиидущим людям.
Солнце яростно светило, земля в ответ сверкала утренней росой, ещё не успевшей опасть. Среди редких облаков высоко в небе беспокойно летали птицы.
Митька увидел среди машин и повозок, едущих впереди, брошенный танк на обочине. Люки на башне подняты, люк механика-водителя тоже открыт. Пушка смотрела в кювет, потому что танк съехал с дорожного скоса, и корма смотрела на пролетающих над колонной птиц, на облака, на небо и Солнце. Митька тихо заплакал. Мишка молчал.
– Ма, мотли! Панкин таньк! А он гите? – спросил Митька дрожащим голосом.
– Папа нас догонит, Митя. Это другой танк, не папин, – скороговоркой ответила женщина. – Папа потом нас догонит, когда побьёт и изгонит из страны всех врагов.
– Из машины! – вдруг резко и громко рявкнул водитель.
Мальчишки увидели, как разбегаются люди, машины сворачивали с дороги. Одна телега перевернулась, люди не успели с неё спрыгнуть и упали. Ехавший впереди «ГАЗ» неловко вильнул и врезался в корму мёртвого БТ-5.
Послышался заунывный вой, он становился всё громче и громче, тон всё выше и выше. Потом вой раздвоился, растроился. Мишка представил рой огромных пчёл.
Водитель выскочил первым, распахнул заднюю дверь слева. Молодая женщина протянула ему Митьку:
– Возьмите, возьмите! – сказала она срывающимся голосом.
Мишка попытался открыть дверь сам и надавил ручку. Замок поддался и дверь открылась. Мишка выбрался на пыльную дорогу.
– Мам! Я уже вышел! Мам, я сам! – предупреждающе прокричал он в машину.
Женщина обернулась:
– Мишенька, обойди сзади и к дяде Паше, к дяде Паше! – по её лицу катились слёзы. Она быстро смахнула их сжатыми прямыми пальцами и повернулась к своей двери.
Мишка оббежал машину, по пути ударившись об замок багажника. Дядя Паша держал на руках Митьку, мама обернулась к Мишке:
– Мишенька, беги за другими людьми, беги!
– Бегите с детьми! – приказал водитель.
– Всё, побежали, побежали! – крикнула она и перехватила Митьку у дяди Паши.
В панике люди бежали от дороги, Мишка бросился вслед с толпой.
Бабах!
Рядом разорвалась бомба. Люди закричали. Мишка упал на кого-то, но быстро вскочил, и кинулся бежать, перепрыгивая через тела людей. За ним потянулся дым.
– Куда! – кто-то схватил его за ногу и Мишка упал.
– Балда, лежи теперь!
Мишка обернулся. За ногу его держал какой-то мужчина.
– Лежи, лежи, парень! – продолжал мужчина резко произносить слова, как выстрелы из винтовки.
Лицо перекошено. Зрачки расширены, сами глаза сплошь покрыты малюсенькими красными ниточками. На щеке виднелся грязный масляный след чьих-то больших пальцев. Пиджак на плече у него был разорван, рукав рубашки тоже. Время замерло. Мишка увидел, как расплывалось тёмное кровавое пятно на рубашке и пиджаке, появлялись длинные тягучие капли крови и падали в пожухлую траву. Мишка ничего не слышал и не видел, только шевелящиеся губы на лице этого дядьки.
Ухнуло ещё раз. И ещё. Вокруг сыпались комья земли, какие-то щепки. Кто-то снова закричал, истошно так. Крик оборвался. Мишка посмотрел поверх головы дядьки, который продолжал держать его за ногу. Их «эмку» перевернуло на бок, она горела. Над ней косо поднимался клубами чёрный дым. Рядом лежали сломанные оглобли, с них свисали какие-то непонятные красные с белым ошмётки. Ни телеги, ни людей, ни лошади. Мишка высвободил ногу и вскочил.
– Мама! Мама! – закричал он, оглядываясь по сторонам.
Люди уже начали подниматься, кто-то плакал. Многие ползали на четвереньках, некоторые лежали, раскинув руки и ноги.
Мамы не было нигде. Не было и дяди Паши. И Митьки – тоже.
– Митя! Митя! – Мишка побежал назад, к дороге, искать маму и брата.
– Миса! – услышал он и ещё раз упал.
Больно ударился обо что-то твёрдое коленкой. Вскочил и стал озираться, пытаясь найти брата, который его звал.
– Митька, ты где? – с плачем спросил Мишка.
– Ту-ат! – раздалось справа.
Мишка не сразу понял, что перед ним лежала кучей разбитая вдребезги телега. Кто-то маленький возился под сломанными досками.
– Митька! – громко закричал Миша. – Сейчас я помогу тебе!
И откуда силы взялись только, но Миша сам поднял несколько досок, которые когда-то были дном кузова телеги. Митька оказался целым и невредимым.
Снова раздался вой. Люди вокруг бросились врассыпную от дороги, к которой только что подошли, чтобы собрать свои вещи.
Михаил схватил брата за плечи.
– Ложись! – Митька упал и больно ударился.
Камешек впился в самую коленку, но Митька не заплакал. Мишка прижал брата к земле. Что-то оглушительно бабахнуло у них над головами. И снова. И снова.