Она смотрела в окно...
Окна эти были ей давно знакомы; из них пять лет подряд она провожала взглядом уходящую в предрассветной мгле фигуру мужа, а теперь провожала только взгляд собственный, упирающийся в хмурый двор, где их дочь, маленькая Света, пыталась лопаткой собрать в кучу сырую листву.
Арина сидела у окна, положив руки на тяжелый, уже ощутимо живой живот. Внутри пошевелился второй ребенок, и это шевеление, обычно вызывавшее тихую радость, теперь отдавалось тоскливой тяжестью. Сергей, ее муж, уехал три месяца назад на заработки.
Работал там, по его словам, на лесопилке, денег присылал ровно столько, чтобы хватило на самое необходимое, и всегда в своих письмах жаловался на усталость и дороговизну жизни.
В прошлую субботу он неожиданно вернулся, весь пахнущий чужии духами и дешевым табаком. Он спал двенадцать часов подряд, а она, убирая его куртку, взяла в руки звенящий от холода телефон. И увидела. Увидела смс, всплывшую на экране, как приговор. Незнакомое имя — Лика. И слова, простые и страшные: «Скучаю до боли. Жду субботы. Помни о моем платье, том, шелковом».
Она устроила сцену, кричала, плакала, била кулаком по столу, так что задребезжала посуда в серванте. Сергей стоял бледный, с осунувшимся лицом, и твердил одно, как заведенный: это ошибка, Ар, глупости, перепутала номер какая-то дура, не верь ты этому. Он обнимал ее, целовал в мокрые от слез глаза, и она, измученная собственными сомнениями и жалостью к нему, позволила себя уговорить. История была замята, как заминают нечаянно пролитое вино, но пятно-то осталось, липкое и позорное.
И вот сегодня, в пятницу, ею овладело странное, неспокойное чувство. Тоска была не привычная, тупая, а острая, требовательная. Оставив Свету с соседкой, тетей Полей, ворчливой, но доброй старухой, Арина, не раздумывая, села на автобус до Солигорска. Ехала она с глупой, детской надеждой сделать ему сюрприз, увидеть радость на его усталом лице, самой собой развеять те темные тени, что встали между ними.
Солигорск встретил ее промозглым дождем и унылым гудением проводов. Она шла по грязной улице, названия которой не знала, к его общежитию, снимаемой им комнатке в старом, дореволюционном доме, о котором он так не любил говорить. Поднялась по скрипучей лестнице, задержала дыхание и вставила ключ в замок. Ключ, который он оставил ей на всякий случай, теперь горел в ее руке, как раскаленный уголь.
Дверь поддалась. Первое, что она почувствовала, — запах. Чужой, терпкий парфюм, смешанный с запахом спиртного. Потом она увидела их. Сергей сидел на расстеленной на полу одеяле, а на коленях у него, обняв его за шею, полулежала молодая женщина в небрежно наброшенном шелковом халате. На столе стояла пустая бутылка из-под вина и два бокала. Женщина что-то шептала ему на ухо, и он смеялся, тем смехом, которого Арина не слышала от него уже годы.
Они не заметили ее сразу. Арина не сказала ни слова. Она не кричала, не плакала. Она просто медленно, как во сне, вынула ключ из замка, шагнула назад на темную площадку и закрыла дверь. Потом развернулась и пошла вниз по лестнице, не чувствуя под собой ног. Она шла по мокрому асфальту, не зная куда, и город с его чужими огнями и чужими людьми проплывал мимо нее, как беззвучное кино.
Теперь она сидела в своей зареченской кухне, и тишина давила на уши. Света спала, за стеной похрапывала тетя Поля. Арина смотрела на свои руки, лежащие на столе, и не могла выплакать все слезы, они подступали снова и снова, беззвучные и горькие. Скоро рожать, на руках маленький ребенок, выйти на работу — невозможность. И самое страшное, самое нелепое и невыносимое — в глубине души, под всем этим пеплом предательства и боли, теплилось знакомое, теплое чувство к нему. К Сергею. К тому, кто разбил их общий мир на осколки.
Она не знала, что делать. Жизнь, еще вчера казавшаяся такой прочной, хоть и бедной, рассыпалась в прах. И в этой тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов и редкими шумами за окном, она ловила себя на мысли, что ждет не совета, а какого-то знака, какого-то слова, которое подскажет ей, как жить дальше, куда нести эту неподъемную тяжесть своей все еще живой любви и своего мертвого доверия.