"Преступления будущего" реж Д.Кроненберг
35 лет прошло с тех пор, как в первых кооперативных видеосалонах молодые зрители нового поколения умирающего СССР замирали от сладкого ужаса, наблюдая подробный и натуралистичный видеодневник процесса превращения ученого Сата Брендла в муху. Много фильмов тогда крутилось в видеопрокате, но «Муха» Кроненберга стала одним из символов прорыва плотины советской цензуры. Слизь, хитин, сукровица- все эти телесные субстанции не то, что на советских- на мировых экранах, таким крупным планом и с такой степенью визионерского мазохизма представлены были крайне редко. «О, счастливчик!», «M.A.S.H», «Человек- слон» тоже отдали часть своего экранного пространства дилемме «душа-тело», «человек- мясо», но все же Л.Андерссон, Р.Олтман и Д.Линч в этом деликатном вопрос были аккуратны и перстами в ранах ковырялись все-таки не на сверхкрупных планах. Кроненберг правила приличия нарушил- того требовали новые условия игры: постмодернизм перерождался в метамодернизм и отменял последние призрачные границы допустимого. Допустимо оказалось все. Тогда на «Мухе» многих тошнило. Теперь, спустя 35 лет, никого не тошнит. Привыкли.
Именно этот эффект- привычки к боли и натурализму, 80-летний Кроненберг положил в основу своей картины «Преступления будущего». Какие именно действия будут считаться криминальными в будущем, впрочем, из картины не сильно понятно. Фабульная линия некоей спецслужбы, которая следит за гражданами, сумевшими соединить в своей деятельности художественный акционизм с высокотехнологичной хирургией , туманна и непроартикулирована. Для Кроненберга главное в другом: в мире будущего нет боли. Ни у кого ничего не болит. И это развязывает руки творцам – метамодернистам. «Преступления будущего» выглядят как самоанализ режиссера. Куда же ведет и к чему приведет путь отмены табу на показ телесных несовершенств и выделений физиологических жидкостей, который смело торил сам Кроненберг, пребывая в более молодом возрасте?
Хирургические хепенинги- это искусство будущего. Показательные операции проводятся без наркоза- боли же нет. Проблем со шрамами и рубцами не бывает: при новой медицине все затягивается мгновенно. Новых высот достигла косметология: в будущем надутые губы и ботекс, закачанный в лоб- пещерные штучки. Эстетски –оформленные порезы щек и лба- мода будущего. «Хирургия- это новый секс»- скажет одна из второстепенных героинь фильма. Но это-декларация. В художественном мире фильма хирургия- это новое искусство. Процедура рассечения живой плоти, татуирования внутренностей, выращивания и удаления новых неведомых органов- все это делается для зрителей. Хирургическая операция как спектакль. Кроненберг возвращает старому словосочетанию «анатомический театр» первоначальное значение.
Шок- это по-нашему. Обилие тошнотворно-слизистых почек, кишок, поджелудочных желез в этот раз у Кроненберга служит уже не для того, чтобы вызвать спазмы у зрителя. Спазмы мучают самого режиссера. Вот почему главным содержанием диалогов становятся не поиски виновных в непонятных преступлениях, а художественное содержание. Акционистка Каприс ( Леа Сейду) и ее хирургическая модель Саул Тенсер ( Вигго Мортенсен) все время пытаются определить и найти смысл в своих хирургически- артхаусных акциях. В каких случаях хирургическая выемка пуста , а в каких эмоционально и смыслово наполнена? Поскольку ответа как не было, так и нет- на замену отсутствующей физической боли приходит боль эмоциональной пустоты. Пока Каприс решает вопрос « концепта опухоли», режиссер Кроненберг выносит самому себе неутешительный диагноз опухоли концепта, к началу роста которой он тоже причастен.
Мир будущего погружен в полутьму ( видимо, энергетический кризис все-таки случился). Анатомические театры расположены в каких-то паршивых подвалах. Живут герои в жилищах, построенных, кажется, не позже 40-х годов 20-го века: ободранных и обшарпанных. Вопросы хлеба насущного не обсуждаются, но если посмотреть на содержимое тарелок героев, то понятно, что супов и котлет в будущем не делают: там некая питательная субстанция. Впрочем, милостивая природа придет на помощь людям, которые сами себя заперли в чулан метамодернизма и ключ потеряли, на помощь. Рождается новое поколение, для которого лакомством станет пластиковое мусорное ведро. Кажется, именно с переходом на пластиковую диету и связаны преступления будущего. Но, возможно, это только кажется. Основная фабульная линия, данная впроброс , неотчетливо и непонятно- это тоже метамодернизм.
Трудно сказать, читал ли Дэвид Кроненберг роман Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня!». С этим романом фильм роднит тема приключений человеческих органов в будущем. Исигуро интересует совершенно иной аспект. Если человечество научится выращивать человеческие органы для плановой замены, то те, кто родился искусственно, живет для того, чтобы отдать свои легкие, сердце, печень для продления дней другого- они кто ? Что будут чувствовать клоны, способны ли они на любовь, жертвенность, надежду? Грустная и безнадежная история с высоким гуманистическим содержанием. Имеющая отношение ко мне, ко всем близким и знакомым, ко всем современникам. «Преступления будущего» , безусловно, затрагивают за живое многочисленную армию художников- акционистов, которые расширили границы дозволенного так далеко, что их и не видно. Что будет содержанием их акций в будущем? Какой смысл будет извлечен из недр тела вместе с поджелудочной железой? Чем поразят воображение общества акционисты завтрашнего дня, если поражать уже нечем- всем поразили? Для Кроненберга эти вопросы не пусты. Куда он повел и привел свою паству? К тому, чтобы навсегда забыть, что такое боль и искать новые смыслы? Но найти их , поедая пластиковые ведра, будет еще сложнее, чем сегодня. Хотя местами кажется, что и сегодня в тесном и душном подвале метамодернизма найти ничего невозможно.