Светлана Ивановна, будущая свекровь, даже не сделала попытки улыбнуться. Она стояла в дверях, подбоченясь, и смотрела на Настю так, будто та была коммивояжером, пришедшим втюхать ей набор кастрюль сомнительного качества. Рядом с ней, чуть позади, маячила тень — Геннадий Петрович, будущий свёкор. Он молчал, но его насупленные брови говорили громче любых слов.
Паша, Настин жених, неловко кашлянул, протискиваясь в узкую прихожую с двумя чемоданами.
— Мам, пап, ну что вы как… Мы же договаривались. Знакомьтесь, это Настя.
Настя выдавила из себя самую приветливую улыбку, на какую была способна после пяти часов в душной электричке. Она протянула Светлане Ивановне красивый пакет с логотипом известной кондитерской.
— Здравствуйте, Светлана Ивановна, Геннадий Петрович. Это вам к чаю.
Свекровь взяла пакет с таким видом, будто он был наполнен радиоактивными отходами. Не заглядывая внутрь, она брезгливо поставила его на тумбочку.
— К чаю, значит. Ну, спасибо. У нас, правда, своего варенья полно, не знаем, куда девать. Но раз уж привезла… — она сделала паузу, окинув Настю цепким взглядом с головы до ног. — А ты худенькая какая. Паша говорил, что ты в бухгалтерии работаешь. Сидишь целыми днями, а не ешь совсем, что ли?
— Я стараюсь следить за фигурой, — вежливо ответила Настя, чувствуя, как краска заливает щеки.
— Следить надо за домом и за мужем, — отрезала Светлана Ивановна. — А фигура — дело наживное. Вот родишь парочку, посмотрим, как ты за ней уследишь.
Из гостиной донесся звонкий, чуть визгливый голос.
— Мам, ну кто там приехал? У меня сериал начинается!
В коридор выплыла Марина, Пашина сестра. Она была точной, но какой-то удешевленной копией брата: те же светлые волосы, но пережженные краской, те же голубые глаза, но с хищным прищуром. Она смерила Настю откровенно враждебным взглядом.
— А, это невеста наша. Привет. — Она демонстративно зевнула. — Паш, ты бы хоть предупредил, что вы сегодня. Я бы к подруге уехала, чтобы не мешать вашим телячьим нежностям.
— Марин, прекрати, — вяло отмахнулся Паша. — Мы на выходные всего.
— Всего-то? — хмыкнула сестра. — Ну, для кого-то и два дня в нашей глуши — пытка. Особенно после ваших столичных огней.
Настя почувствовала себя экспонатом в кунсткамере. Каждый разглядывал её, оценивал, выискивая изъяны. И, судя по всему, находил. Паша же, её Паша, который еще вчера в Москве клялся ей в вечной любви и обещал, что его семья её полюбит так же сильно, как и он, сейчас стоял истуканом, беспомощно хлопая ресницами. Он не видел ничего странного в поведении своих родных. Или не хотел видеть.
— Ладно, чего в дверях стоять, — сжалился Геннадий Петрович, до этого хранивший гробовое молчание. — Проходите в комнату. Пашка, тащи чемоданы.
Комната, которую им выделили, оказалась бывшей детской Паши. Узкая, заставленная старой мебелью, с выцветшими обоями в корабликах. На письменном столе до сих пор стояла его школьная фотография в рамке.
— Уютно, правда? — с надеждой спросил Паша, закрыв за собой дверь.
Настя молча кивнула. Она опустилась на краешек продавленного дивана и почувствовала, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия. Это было не просто знакомство. Это был экзамен, который она, кажется, уже провалила, даже не успев открыть билет.
— Настя, ты чего? — Паша присел рядом. — Они нормальные, просто… привыкнуть надо. Мама у меня прямая, говорит, что думает. А Маринка… ну, у неё характер такой. Она не со зла.
«Не со зла», — эхом пронеслось в голове у Насти. А со зла — это как? Когда бить начнут?
За ужином стало только хуже. За столом к семейству присоединилась ещё и тётка Зинаида, сестра Светланы Ивановны. Полная, громкоголосая женщина с цепким взглядом маленьких глазок. Она сразу взяла Настю в оборот.
— Так, значит, ты у нас бухгалтер? — начала она, едва прожевав кусок курицы. — И сколько же нынче бухгалтера в вашей Москве получают? На квартиру-то свою уже заработала?
— Я снимаю, — тихо ответила Настя.
— Снимает! — тётка победоносно посмотрела на сестру. — Я же говорила, Свет, гол как сокол. Пашенька, сынок, ты смотри в оба. Нынче девки шустрые, только и глядят, как бы на шею присесть да ножки свесить. Особенно москвички эти приезжие.
— Зина, ну что ты такое говоришь, — вмешалась Светлана Ивановна, но без особого энтузиазма. — Настя у нас не такая. Наверное. А родители-то у тебя кто, Настенька? Тоже в Москве живут?
— Мама — учительница в школе, папа — инженер на заводе. Они живут в Подольске.
— А-а-а, — протянула тётка Зина. — Учительница… Инженер… Ну, понятно. Помощи от них не жди. Всё самим придётся, всё на себе тащить. Пашка, ты хоть понимаешь, какую ношу на себя взваливаешь?
Паша густо покраснел и что-то пробормотал про любовь. Марина фыркнула прямо в тарелку. Геннадий Петрович продолжал молчаливо, но с большим аппетитом поглощать ужин.
Весь вечер Настю допрашивали с пристрастием. Сколько комнат в квартире у её родителей? Есть ли у них машина? Дача? Почему она в свои двадцать семь ещё не была замужем? Не болеет ли она чем-нибудь «женским»? Настя отвечала односложно, чувствуя себя подсудимой на процессе, где приговор был вынесен заранее. Паша пытался перевести разговор на другую тему, но его вялые попытки тонули в дружном напоре родственниц.
Когда они наконец остались одни в своей комнате, Настя не выдержала.
— Паша, это что сейчас было? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Они же… они же просто издевались надо мной!
— Насть, ну ты чего? — он снова включил свою любимую пластинку. — Нормально же посидели. Просто они за меня волнуются. Хотят, чтобы у меня всё хорошо было.
— Хорошо? Паша, твоя тётка назвала меня голодранкой и охотницей за квартирой! Твоя сестра вела себя так, будто я ей сто лет должна! А твоя мама… она даже не скрывала своего презрения!
— Ну, они люди простые, деревенские, — нашёлся Паша. — Не привыкли к вашим столичным манерам. Надо быть проще.
— Проще? — у Насти перехватило дыхание. — Куда ещё проще, Паша? Мне нужно было прийти и с порога им в ноги поклониться за то, что они такого принца вырастили?
— Ну зачем ты так… — он обиженно надул губы. — Я думал, ты их полюбишь. Это же моя семья.
— А я, по-твоему, не твоя семья? — сорвалась она на крик. — Или я стану ей только после того, как пройду все круги ада и получу их одобрение?
Он отвернулся к стене.
— Спи. Утро вечера мудренее.
Настя поняла, что разговор окончен. Она лежала без сна, вслушиваясь в храп Геннадия Петровича за стеной и отдаленный бубнеж телевизора в гостиной. Слёзы душили её. Она впервые в жизни почувствовала себя такой одинокой и беззащитной. И самое страшное было то, что человек, который должен был её защищать, лежал рядом и делал вид, что ничего не происходит.
Утро не принесло облегчения. За завтраком Светлана Ивановна объявила, что пора начинать готовиться к свадьбе.
— Свадьба — дело серьёзное, — вещала она, разливая по чашкам бледный чай. — Тут самодеятельность ни к чему. Я уже всё продумала. Ресторан я выбрала — «У Ивана». Хорошее место, проверенное. И тамада есть знакомая, Людочка. Задорная женщина, никому скучать не даст.
— Но, Светлана Ивановна, — осторожно начала Настя, — мы с Пашей хотели…
— Что вы там хотели? — перебила свекровь. — Вы молодые, глупые, ничего в этом не понимаете. А я три свадьбы уже отгуляла — свою и двух племянниц. Знаю, как надо. Платье, Настенька, поедем тебе покупать вместе. У меня глаз намётанный. Я сразу вижу, что тебе пойдёт, а что — нет. А то выберешь какую-нибудь безвкусицу, потом стыдно перед людьми будет.
— Я уже присмотрела одно платье, — тихо сказала Настя. — В салоне…
— В салоне! — хмыкнула Марина. — Цены там видела? За кусок тряпки, который один раз наденешь, просят как за крыло от самолёта. Мама права, мы тебе лучше найдём. На рынке. Там и выбор больше, и поторговаться можно.
— На рынке? — у Насти округлились глаза. — Свадебное платье… на рынке?
— А что такого? — встряла тётка Зина. — Я своей Ленке на рынке такое платье отхватила — все обзавидовались! Белое, пышное, со стразами. Красота! И недорого. Главное — практичность.
Паша сидел с видом человека, который присутствует при обсуждении запуска адронного коллайдера. Он кивал то матери, то тётке, то сестре. Когда Настя бросила на него умоляющий взгляд, он лишь развёл руками и прошептал:
— Они же помочь хотят.
«Помочь, — думала Настя, ковыряя вилкой остывший омлет. — Они хотят не помочь. Они хотят всё сделать по-своему. Они хотят показать мне моё место. А моё место — где-то у плинтуса».
День превратился в кошмар. Под предлогом «помощи» её заставили перемывать гору посуды, потому что, по мнению Светланы Ивановны, Настя «должна привыкать к хозяйству». Потом её отправили полоть грядки с клубникой, потому что «труд облагораживает человека». Марина ходила за ней по пятам и отпускала едкие комментарии по поводу её маникюра и «белоручкости».
К вечеру Настя едва держалась на ногах. Она мечтала только об одном — уехать. Уехать из этого дома, где каждый взгляд, каждое слово было пропитано ядом. Когда они с Пашей снова остались одни, она сказала ему твёрдо:
— Паша, мы уезжаем. Завтра же. Первой электричкой.
— Как уезжаем? — он искренне удивился. — Мы же только приехали. Мама обидится.
— Мне всё равно, кто обидится! — Настя чувствовала, что ещё немного, и она взорвётся. — Я здесь больше ни минуты не останусь! Ты разве не видишь, что происходит? Они меня уничтожают! Они делают всё, чтобы я почувствовала себя ничтожеством!
— Настя, ты преувеличиваешь. — Он произнёс эту фразу с такой уверенностью, что у Насти затряслись руки. — Они просто… такие. Они желают нам добра. Может, проблема не в них, а в тебе? Ты слишком остро на всё реагируешь. Моя мама просто хочет, чтобы всё было идеально. Ты должна быть благодарна, а не устраивать истерики.
В этот момент Настя посмотрела на него и не узнала. Это был не её любящий, заботливый Паша. Это был чужой, холодный человек, который повторял слова своей матери. Он не просто молчаливо одобрял издевательства своей семьи. Он был их соучастником. Он смотрел на неё их глазами. И в его взгляде она прочла свой приговор.
Она поняла, что свадьбы не будет. Что будущего, о котором она мечтала, не существует. Она одна. Абсолютно одна против этой стаи, которая решила её сожрать. И её жених — один из них.
Она молча встала, подошла к чемодану и открыла его. Руки двигались как во сне, механически. Она доставала свои вещи и бросала их на диван. Платья, кофточки, джинсы… всё то, в чём она приехала сюда, в этот ад, в надежде обрести семью.
— Ты что делаешь? — испуганно спросил Паша.
Настя не ответила. Она нащупала на дне чемодана маленькую бархатную коробочку. Ту самую, в которой лежало кольцо, подаренное им на помолвку. Она медленно открыла её. Бриллиант тускло блеснул в свете ночника.
Она повернулась к Паше. Её лицо было спокойным, почти безмятежным. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде больше не было ни любви, ни боли. Только холодная, звенящая пустота.
***
Паша смотрел на бархатную коробочку в её руках, и до него, кажется, начало доходить. Лицо его вытянулось, растерянность сменилась испугом.
— Настя, ты… ты что? Не надо. Пожалуйста, не делай глупостей.
Она молча протянула ему коробочку. Её рука не дрожала.
— Возьми.
— Насть, ну хватит. Я же сказал, утро вечера мудренее. Мы поговорим завтра. Ты устала, они устали. Всё наладится.
— Не наладится, Паша. Ничего уже не наладится. — Её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Забирай. Это не моё. И никогда моим не было.
Он нерешительно взял коробочку, словно она была раскаленной.
— Но… почему? Я не понимаю. Из-за какой-то ерунды? Из-за того, что мама хочет тебе с платьем помочь?
Настя горько усмехнулась.
— Помочь? Паша, ты действительно настолько слеп? Или тебе просто удобно быть слепым? Твоя семья с первой минуты дала мне понять, что я здесь чужая. Что я — пустое место. А ты стоял рядом и кивал. Ты не просто молчал. Ты со всем соглашался. Ты смотрел, как меня унижают, и говорил, что я «слишком остро реагирую».
— Они просто любят меня! Они волнуются! — почти выкрикнул он, повторяя свою заученную мантру.
— Нет, Паша. Они не тебя любят. Они любят свою власть над тобой. А ты… ты боишься их больше, чем любишь меня.
Дверь в комнату распахнулась без стука. На пороге стояла Светлана Ивановна в халате. За её спиной маячили Марина и тётка Зина.
— Что здесь за крики? Люди спят вообще-то! Пашенька, сынок, что случилось? Эта… она тебя обидела?
Она метнула на Настю взгляд, полный ядовитого торжества. Она ждала этого. Она всё для этого сделала.
— Мам, всё нормально, — пробормотал Паша, пряча коробочку с кольцом за спину. — Мы просто… разговариваем.
— Разговариваете? — вклинилась Марина. — Орали так, что у меня в комнате слышно. Опять истерику закатила, да? Чем тебе ещё не угодили, принцесса на горошине?
Настя медленно повернулась к ним. Она больше не чувствовала ни страха, ни желания оправдываться. Только ледяное спокойствие.
— Я уезжаю, — сказала она ровно.
— Что? — ахнула Светлана Ивановна. — Куда это ты на ночь глядя собралась? Решила нам нервы помотать? Пашенька, не пускай её! Пусть проспится, дурь из головы выйдет.
— Я не спрашиваю разрешения. Я ставлю вас в известность.
Настя продолжила методично складывать вещи в чемодан. Каждый жест был выверенным и окончательным.
— Ах ты ж… — зашипела тётка Зина. — Я же говорила, Света, фифа столичная! Характер показывает! Думала, нашего Пашку захомутала и всё, можно ноги свешивать? А тут работать надо, семью уважать! Не привыкла!
— Уважать? — Настя застегнула молнию на чемодане. — Уважать можно тех, кто уважает тебя. А вы меня с порога грязью поливали.
Она выпрямилась и посмотрела прямо на Светлану Ивановну.
— Вы с самого начала всё решили, да? Что я вашему сыну не пара. Что я недостойна. Вы хотели не познакомиться. Вы хотели устроить показательную порку. Что ж, поздравляю. У вас получилось. Только результат, боюсь, вас не устроит.
Она взяла чемодан и двинулась к выходу. Паша преградил ей дорогу.
— Настя, постой. Не уходи. Я… я поговорю с ними. Я всё объясню.
— Ты уже всё объяснил, Паша. И себе, и мне. Отойди.
— Я тебя не пущу! — Он схватил её за руку. Его лицо исказилось от злости и беспомощности. — Ты не можешь вот так просто уйти! Ты рушишь нашу жизнь!
— Нашу? — она посмотрела на его руку, сжимавшую её запястье, потом ему в глаза. — Нет, Паша. Ты сейчас рушишь свою. А я свою — спасаю. Пусти.
Её голос был таким холодным, что он невольно разжал пальцы.
Настя вышла в коридор, мимо застывших в злобном изумлении женщин. Она обулась, накинула куртку. В доме стояла мёртвая тишина. Даже телевизор в гостиной замолчал.
Когда она уже открывала входную дверь, голос Светланы Ивановны ударил ей в спину:
— Скатертью дорога! И не надейся, что сын за тобой побежит! Нам такая невестка не нужна! Найдём ему в сто раз лучше! Простую, работящую, а не вот это вот… недоразумение!
Настя не обернулась. Она шагнула за порог, в прохладную ночную свежесть. Дверь за её спиной захлопнулась с такой силой, что зазвенели стёкла.
Она шла по тёмной, пустынной улице маленького городка. В кармане вибрировал телефон — Паша. Она сбросила вызов. Он позвонил снова. И снова. Она остановилась, достала телефон и, не раздумывая, занесла его номер в чёрный список. Потом номер его матери, сестры. Всех, кого успела запомнить.
До вокзала было далеко. Она вызвала такси. Машина приехала удивительно быстро. Молчаливый водитель помог убрать чемодан в багажник.
— Куда? — спросил он.
— На вокзал.
Всю дорогу она смотрела в окно. На проносившиеся мимо сонные дома, на редкие фонари. Слёз не было. Было только огромное, всепоглощающее чувство облегчения. Будто она сняла с себя тяжеленный, мокрый тулуп, в котором едва могла дышать.
Первая электричка в Москву была только в пять утра. Настя сидела в пустом, гулком зале ожидания. Она купила в автомате невкусный кофе и пила его маленькими глотками. Она думала не о Паше. Она думала о себе. О том, как легко она позволила чужим людям загнать себя в угол. Как готова была отказаться от себя, от своих желаний, от своего достоинства ради призрачного «семейного счастья».
Она вспомнила фразу свекрови: «Следить надо за домом и за мужем». Нет. Следить надо за собой. За своими границами. За своим душевным спокойствием. И никогда, никогда не позволять никому обращаться с собой так, как будто ты — вещь без права голоса.
Когда рассвело и подошла электричка, она вошла в вагон и села у окна. Поезд тронулся. Она смотрела, как городок, так и не ставший для неё родным, уменьшается, превращается в точку и исчезает за горизонтом. Она ехала домой. В свою съёмную квартиру, в свою жизнь, где не было места унижениям и компромиссам с совестью.
Она знала, что всё сделала правильно. И впервые за последние два дня она почувствовала себя по-настоящему счастливой.