С самого раннего детства, когда мне было всего три, мир вокруг казался не таким, как у других. Я видела то, что пряталось в тенях, — силуэты, которые скользили по углам комнаты, словно дым от костра. Мы с мамой спали в одной комнате, и каждую ночь я просыпалась, приподнимаясь на локте, и уставлялась в окно. Там, за стеклом, в полумраке лунного света, маячил он — высокий, размытый контур, без лица, но с ощущением присутствия, от которого мурашки бежали по спине. Я не плакала, не звала маму — просто смотрела, пока глаза не слипались. Говорить я научилась поздно: лепетала что-то бессвязное, вроде "бу-бу-да", и только родители разбирали мои загадки. А это нечто, что я видела, я окрестила "Букой". Почему "Бука", а не "бабай", как у всех? Не знаю. Может, потому что он был ближе, роднее — как старый знакомый, который не уходит, но и не говорит ни слова. Днём я забывала, но ночи принадлежали ему.
Дедушка... О, его я терпеть не могла с пелёнок. Грубый, с тяжёлой рукой и взглядом, который пронизывал насквозь, он всегда ругал меня за "выдумки". "Не выдумывай, девчонка, — гремел он. — Мир такой, какой есть, без твоих фокусов". Когда мне стукнуло девять, он умер — внезапно, от сердца. Мама не взяла меня на похороны: "Ребёнок не поймёт, а психику ломать ни к чему. Посидишь с бабушкой, почитаешь книжки". Я и не видела его в гробу — только фото в чёрной рамке, где он хмурится, как всегда. Но мертвецы, как выяснилось, не нуждаются в твоём разрешении, чтобы вернуться.
Это случилось через пару месяцев после похорон, в одну из тех душных летних ночей, когда воздух в доме стоит, как в парнике. Мне было девять с половиной, я встала в туалет — в нашей старой квартире путь лежал через все комнаты: кухню, спальню, зал. Шаркая тапочками по линолеуму, я замерла в дверях зала. У окна, в лунном свете, стоял он. Дедушка. В том самом костюме — тёмно-синем, с белой рубашкой, которую он надевал только по праздникам. Но глаза... Глаза горели красным, как угли в печке, и смотрели прямо на меня. Не мигая, не моргая. Я застыла, сердце колотилось в горле, ноги налились свинцом. Не закричала — страх сковал горло. Он не двигался, просто стоял, и от него веяло холодом, как от открытого холодильника. Я попятилась, влетела в дверь спальни и нырнула под одеяло к маме, дрожа всем телом. Утром рассказала — сбивчиво, в слезах. Родители переглянулись: "Это сон, милая. Нервы". Но потом мама тихо добавила: "Описала точно — в той одежде его и хоронили. Костюм с рубашкой, как на фото". С тех пор я боялась зала по ночам. И дедушку больше не видела. Но тень его — да. Она осталась, как напоминание: не всё уходит навсегда.
Годы шли, я подросла. К четырнадцати интерес к "Буке" угас — подростковый бунт взял верх. Школа, подруги, первые сигареты за гаражами. Но магия... О, она зацепила меня, как крючок. Книжки по эзотерике, которые прятала под матрасом, карты Таро из секонд-хенда — всё это манило обещаниями контроля над хаосом. "Я сама решу, кто в моей жизни", — думала я. Однажды вечером мы с лучшей подругой, Ленкой, решили заночевать у меня. Родители ушли на ночную смену — отец на завод, мама в больницу. Дом пустой, только мы вдвоём, с пачкой чипсов и свечами для "атмосферы". Захотелось погадать на мальчиков — кто первый поцелует, чьё имя шепнёт ветер. Разложили карты на столе, шептали заклинания из книжки. У меня ничего не вышло — карты молчали, как партизаны. "Ладно, спи, утро вечера мудренее", — зевнула Ленка. Мы забрались в постель, хихикая над глупостями.
Сон не шёл. Я лежала, уставившись в новый потолок — родители недавно перекрасили его в белый, и я выискивала трещинки, чтобы отвлечься. Вдруг — лай. Наша дворняга, старая Жучка, которую мы держали в сенях, разорвалась в клочья. Не обычный собачий гав, а истерика — визг, хрип, будто её рвут на части. Сердце ухнуло. Потом — скрип. В зале, за стенкой, что-то открылось: дверь? Окно? Шкаф? Дерево застонало, как живое. Я вскочила, толкая Ленку: "Проснись! Там кто-то!" Она мычала, не открывая глаз. Пришлось ущипнуть за руку — сильно, до следа. Проснулась, сонно моргая: "Чего? Что это?" — "Не знаю! Слышишь?" Мы жались друг к другу, в темноте, и шепотом начали молиться — "Отче наш", который помнили наизусть со школы. Голоса дрожали, эхом отдавались по дому, но лай не утихал, скрип нарастал. Полчаса? Час? Время растянулось, как резина. Наконец — тишина. Резкая, как удар. Жучка затихла, дверь в зале была заперта, шторы на месте. Мы не спали до утра, обнявшись. До сих пор не знаем, что это было. Полтергейст? Дух из прошлого? Или просто нервы и воображение? Ленка потом шутила: "Твоя магия сработала — только не на мальчиков". Но я знала: это предупреждение. Не играй с тем, чего не понимаешь.
Время лечит, но не всегда добротно. К восемнадцати я уже экспериментировала всерьёз — привороты, заговоры на любовь. Книжки шептали: "Свеча, нить, имя на бумаге — и он твой". И работало! Первый парень, Саша, — три года вихря: цветы, прогулки, ревность. Но счастья? Нет. Как будто в клетке: он душил заботой, я — манипуляциями. Разошлись с скандалом. Второй, Дима, — почти четыре года. Он был тише, нежнее, но опять: пустота внутри. "Почему не клеится? — думала я. — Ведь стараюсь". К двадцати трём — сплошное одиночество. Годы летели, подруги выходили замуж, качали коляски, а я? Сидела с чашкой чая, глядя в окно, где когда-то маячила "Бука". Хотела семью, ребёнка — нормальную жизнь, без теней. Но магия тянула назад, как трясина.
Перелом случился случайно. В руки попала Библия — старая, потрёпанная, от бабушки. Открыла наугад — и слова ударили: "Не навязывай зла, и зло не коснётся тебя". Поняла: всё, что я творила, — привороты, карты, — это дверь для тьмы. Она и стучала: то шаги по коридору ночью, то стуки в стену, то шорох по потолку, будто кто-то ползает, как паук. Выкинула всё — карты в мусор, книги в костёр на даче. Сожгла, глядя, как пламя пожирает страницы, и шептала: "Прости и отпусти". Странности ушли, как дым. Дом стал тихим, сон — крепким. Без "Буки", без красных глаз.
И через полгода — чудо. Встретила его на работе: обычный парень, без магии, просто с тёплой улыбкой. Свадьба была скромной — друзья, торт, танцы до упаду. Теперь, в двадцать четыре, ждём малыша. УЗИ показало — мальчик. Ночью я смотрю в окно, но вижу только звёзды. Тени ушли. А если вернутся? Теперь я знаю: молитва сильнее карт. И жизнь — не игра. Она — дар.