Осень в этом городе была не времением года, а состоянием души. Воздух, прозрачный и зябкий, словно вытравливал все наносное, обнажая суть вещей и чувств. Анна Стрельцова, стоя у окна своей гостиной в старинном особняке на улице Гончарной, смотрела, как ветер гонит по брусчатке желтые листья, и думала о том, что жизнь ее подобна этому аккуратному, выметенному пространству — все на своих местах, все предусмотрено, и страшно пусто.
Рядом, раскачивая в кресле-качалке стакан с холодным чаем, сидела Лариса Заволжская. Они молчали, и это молчание было красноречивее любых слов. Обе, перешагнувшие рубеж сорока пяти, обладали тем, что в обществе именуется состоявшейся жизнью: Анна — начальник отдела в архитектурном управлении, Лариса — старший научный сотрудник в музее. Собственные квартиры, машины, уважение коллег. Не было лишь одного — того, что в юности называлось любовью, а теперь, с возрастом, все чаще определялось как надежное мужское плечо. Не для опоры, нет — Анна давно стояла на своих ногах. А для того, чтобы было на кого опереться, когда устанешь от этой стойкости.
Память о первом браке Анны оставила после себя не боль, а стойкое ощущение досады, будто она потратила годы на заурядный роман, а не на создание семьи. Взрослая дочь Вероника, выпорхнувшая из гнезда, лишь подчеркивала эту опустошенность. У Ларисы же от прошлого остались двое взрослых детей и… удочки. Страсть покойного мужа стала ее отдушиной, формой молчаливого диалога с его памятью и с самой собой.
Кавалеров, что называется, хватало. Но они, эти претенденты на их одиночество, были словно порхающие мотыльки — яркие, суетливые, готовые сгореть в плане чужого благополучия. Предложения переехать к ним звучали как анекдот. А когда Анна в ответ, из вредности, предлагала переехать к кавалеру, тот, как правило, приходил в смятение, бормоча о мамах, бывших женах и тесных квартирках.
Можно ли полюбить такого? — спрашивала себя Анна. А за что любить-то? — вторила ей Лариса. — Не за наши ли квадратные метры и стабильные зарплаты они так пылки? Мы уже не девочки, чтобы верить в неземные страсти. Наша страсть — это страсть к порядку и к тому, чтобы ужин не подгорал.
И вот, на именинах у общей знакомой, Элеоноры Борисовны, в шумном арт-кафе «Берлога», появился Он. Арсений Никольский. Он возник не как очередной мотылек, а как нечто основательное, вроде старого дуба. Высокий, с проседью на висках, с спокойным, чуть усталым взглядом. И главное — в его манерах не было ни капли той подобострастной суеты, что так раздражала в других. Он приглашал их поочередно на танец, говорил легко, ни о чем не расспрашивая, но и не скрываясь за общими фразами. Казалось, он ведет беседу из какой-то иной, более высокой жизненной позиции.
Откуда вы взялись, такой? — кокетливо спросила его Лариса во время танца.
Оттуда, — улыбнулся он, и в его улыбке была бездна, в которую хотелось смотреть, не отрываясь. Он попросил называть его Арсением.
Он мой, — прошептала Лариса Ане в уборной, поправляя прическу. — Сейчас добью. Держу на крючке.
Но Арсений на медленный танец пригласил все-таки Анну. И пока они кружились под томные звуки саксофона, Лариса выведала у Элеоноры Борисовны подробности. Вдовец. Преподает историю в гимназии. Комиссован когда-то по ранению. Своя квартира. Взрослый сын в другом городе. И — о, это была самая заманчивая деталь — трагическая история: жена, художница, погибла несколько лет назад. Обстоятельства туманны. Эта тень прошлого делала его не просто удачной партией, а фигурой почти романтической.
Представляешь, он взял мой номер! — прошептала Анна, возвращаясь к столику, и в ее глазах светилась давно забытая надежда.
Очень хорошо представляю, — неожиданно резко ответила Лариса. — Потому что взял и мой.
В такси, увозившем их по темным осенним улицам, царило тяжелое, как свинец, молчание. Анна думала, зачем она взяла с собой Ларису, эту подругу, превратившуюся в соперницу. Ларина же мысль была острее и обиднее: Аня видела ее интерес, но все равно смеялась с ним так естественно, так непринужденно, словно старалась назло. Дружба, эта хрупкая лодка, дала первую течь.
Арсений позвонил через неделю. И позвонил обеим. Причем каждая, охваченная странным стыдом и страхом спугнуть удачу, скрыла это от другой. Счастье любит тишину, — оправдывала себя каждая.
Местом свидания был выбран Старый Акациевый сквер. Анна, в изящном осеннем пальто цвета баклажана, пришла первой. Лариса появилась через минуту, в своем неизменном тренче и с легкой насмешкой в глазах, погасшей, когда она увидела подругу.
А ты как здесь оказалась? — выдохнула Анна.
Все стало ясно. Слишком ясно. Они стояли друг напротив друга, две зрелые, умные женщины, и чувствовали себя обманутыми не столько им, сколько собственными иллюзиями. С чего они решили, что он — человек глубины? Легкая беседа, умело вставленная цитата, трагический ореол — разве это признаки ума и сердца?
И вот он появился. Арсений. С двумя розами в руке — алой и желтой. Он был так же спокоен и обаятелен.
Ну что, девчонки, куда двинем? — весело произнес он, протягивая им цветы.
В его тоне, в этой развязной фамильярности, вдруг проступила вся его суть. Он не выбирал между ними. Он не сеял вражду. Он просто… забавлялся. Он был тем самым водоворотом, о котором думала Лариса, способным перевернуть их лодку, но не для того, чтобы одна из них спаслась, а просто — так, от скуки.
Первой заговорила Анна. Голос ее был тих и холоден.
По-моему, вы уже достаточно сдвинулись.
Она повернулась к Ларисе, и взгляд их встретился. В нем было все: обида, стыд, и внезапное, пронзительное понимание. Анна мысленно представила ту самую лодку. И сделала свой выбор.
Дарю, — сказала она подруге, кивая на ошеломленного Арсения. — Подсекай. Эта рыба — твоя.
Лариса выдержала паузу, в которой растворилась вся ее былая ревность. Уголки ее губ дрогнули.
На фига мне такая рыба? — сказала она с привычной иронией. — Да и сегодня, вроде, не четверг.
Арсений пытался улыбаться, но улыбка вышла кривой. Рыбки захотелось? Фосфора не хватает?
Фосфора — до фига, — отрезала Лариса. — Можем тебе отсыпать. Нормальные мужики перевелись.
Они развернулись и пошли прочь по аллее, усыпанной хрустящей листвой, сунув ему обратно в негнущиеся пальцы две одинокие розы. Он остался стоять, маленькая и нелепая фигура на фоне величественной осенней перспективы.
Пройтись до моей лодки? — уже по-настоящему улыбнувшись, спросила Лариса, беря Анну под руку. Та лишь кивнула, чувствуя, как с души спадает тяжесть, куда более тяжкая, чем грусть об упущенном кавалере.
Как же здорово, — проговорила Анна, крепче прижимаясь к плечу подруги, — что существует берег, на который можно вернуться. И что в лодке, пусть и старой, ты не одна.
И они шли, две женщины в пустом осеннем сквере, а ветер гнал перед ними по дорожке сухие листья, и в этом был свой, особенный, горький и чистый порядок.