— Ты вещи-то начинай потихоньку паковать, Кира. Не затягивай, — голос матери, Тамары Павловны, прозвучал буднично, будто она просила передать соль.
Кира замерла с вилкой на полпути ко рту. За кухонным столом, залитым мягким светом абажура, повисла тишина, густая и неприятная. Отец, Виктор Николаевич, тут же уткнулся в свою тарелку, словно изучая узор на фаянсе, который не менялся последние двадцать лет.
— Паковать? Куда? — Кира непонимающе перевела взгляд с матери на отца и обратно. — Мы куда-то едем? В отпуск? Ты же говорила, в этом году не получится.
Тамара Павловна тяжело вздохнула, демонстративно откладывая салфетку. Это был ее фирменный вздох — так вздыхают мученики, несущие непосильную ношу.
— Не мы, а ты. Собирай вещи. Мы с отцом продаем квартиру.
Мир Киры, такой привычный и устойчивый, накренился. Она родилась и выросла в этой трехкомнатной квартире. Вот ее детский стульчик, переделанный под подставку для цветов. Вот царапина на паркете, которую она оставила, впервые встав на ролики. Вот ее комната, ее крепость, ее мир.
— Как… продаете? — прошептала она, чувствуя, как холодеют пальцы. — А жить где? Где я буду жить?
— Мы с отцом уезжаем, — Тамара Павловна произнесла это с ноткой плохо скрываемого торжества. — К морю. Купим там домик. Воздух, солнце, фрукты. Пора уже и для себя пожить, мы свое отработали, тебя вырастили.
— А я? — вопрос сорвался с губ Киры почти беззвучно.
— А ты взрослая девочка, — отрезала мать. — Двадцать семь лет, работаешь. Снимешь себе что-нибудь. Не маленькая, разберешься.
Отец поднял на нее виноватые глаза. В них плескалась такая смесь стыда и бессилия, что Кире стало еще хуже.
— Дочка, ты пойми… маме здоровье поправить надо. Врачи советуют климат сменить, — пробормотал он, но вышло неубедительно.
— Какие врачи, пап? Мама в поликлинике последний раз пять лет назад была, и то за справкой для санатория, — Кира почувствовала, как внутри закипает горькая обида. — Вы просто выгоняете меня.
— Не выгоняем, а подталкиваем к самостоятельной жизни! — назидательно подняла палец Тамара Павловна. У нее было лицо строгой учительницы, уверенной в своей правоте. — Другие в твоем возрасте уже семьи имеют, ипотеки платят. А ты все под родительским крылом. Пора, Кира, пора. У тебя месяц. Риелтор придет уже в понедельник, показывать квартиру начнем.
Месяц. Тридцать дней на то, чтобы вся ее жизнь перевернулась с ног на голову. Кира встала из-за стола, кусок в горло больше не лез. Она молча ушла в свою комнату и закрыла дверь. Сквозь нее доносились обрывки фраз матери: «…правильно я все сказала… резковато, зато действенно… сама потом спасибо скажет…»
Спасибо. Кира рухнула на кровать и беззвучно заплакала, уткнувшись лицом в подушку. Она плакала не от страха перед будущим, а от оглушительного, всепоглощающего предательства. Ее выставили за дверь, как ненужную вещь. Самые близкие люди, для которых она, как ей казалось, была центром вселенной.
Первые дни прошли как в тумане. Родители вели себя так, будто ничего не произошло. Мать с упоением изучала в интернете сайты с недвижимостью в южных городах, показывая отцу фотографии домиков с черешневыми садами. Отец вяло кивал, стараясь не встречаться с дочерью взглядом. Квартира, еще недавно бывшая уютным домом, превратилась во враждебную территорию. Кира чувствовала себя привидением в собственном прошлом.
— Ты чего кислая такая ходишь? — спросила мать через пару дней, застав Киру на кухне. — Радоваться за нас должна. А ты губы надула. Эгоистка.
Кира ничего не ответила, лишь крепче сжала в руках чашку с остывшим чаем. Любое слово казалось бессмысленным.
Единственным человеком, с которым она могла поговорить, была ее подруга Лена. Они сидели в маленьком кафе после работы, и Кира, с трудом сдерживая слезы, пересказывала ей весь этот кошмар.
— Вот так. Месяц — и на улицу, — закончила она.
Лена, практичная и резкая, побарабанила ногтями по столу.
— Слушай, ну родители у тебя, конечно, артисты большого театра. Прямо бенефис устроили. Но давай по факту. Твоя зарплата библиотекаря — три копейки. Снять одной нормальную квартиру в нашем городе — нереально. Только комнату или убитую однушку на окраине.
— Я смотрела уже… Цены сумасшедшие, — призналась Кира. — Я не потяну.
— Вот. Значит, надо что-то делать. Может, поговорить с отцом? С глазу на глаз. Он-то тебя любит.
— Он боится ее, — мотнула головой Кира. — Он никогда ей слова поперек не скажет.
И все же она решила попробовать. Подкараулила отца вечером, когда он вышел на балкон покурить.
— Пап, — тихо начала она. — Это все серьезно? Вы правда уезжаете? Может, передумаете?
Виктор Николаевич долго молчал, глядя на огни ночного города.
— Серьезно, дочка. Мать решила. Ты же ее знаешь.
— Но я… как же я? Вы хоть понимаете, что ставите меня в безвыходное положение? Я не смогу платить за аренду и жить на что-то. Может, вы мне поможете на первых порах? Снимете квартиру на пару месяцев, пока я не найду подработку?
Отец виновато посмотрел на нее.
— Кирюш, я бы рад. Но… все деньги пойдут на покупку дома там. Мать все рассчитала, до копейки. Сказала, лишних нет. Да и… она считает, что так будет правильно. Что ты должна сама.
Он достал из кармана несколько мятых купюр и протянул ей.
— Вот, возьми. Это все, что у меня есть до зарплаты. Хоть что-то.
Кира посмотрела на эти деньги, и новая волна обиды захлестнула ее. Это была не помощь. Это была подачка. Жалкая попытка откупиться от собственной совести.
— Не надо, пап, — твердо сказала она и вернулась в квартиру, оставив его одного на холодном балконе.
Начались просмотры. В квартиру приходили чужие люди, ходили по комнатам, заглядывали в шкафы, бесцеремонно оценивая ее жизнь. Мать порхала перед ними, расхваливая «свежий ремонт» и «хороших соседей». Кира в это время старалась уходить из дома, бродила по улицам, сидела в парке, только бы не видеть этого унизительного торга.
Параллельно она искала жилье. Это был отдельный круг ада. Крошечные комнаты в коммуналках с пьющими соседями. «Бабушкины» квартиры с коврами на стенах и строгим запретом приводить гостей. Однушки по цене крыла самолета. После каждого такого просмотра хотелось выть.
Однажды вечером, вернувшись домой совершенно разбитой, она застала странную сцену. Мать сидела на кухне, прижав к уху телефон, и ворковала в трубку.
— Да, Гришенька… Конечно, дорогой… Да, все по плану… Отец? А что отец, он со мной, куда он денется… Да, я уже смотрю шторы для нашей веранды… Голубенькие, как ты и хотел…
Киру словно током ударило. Гришенька? Какие шторы? Она замерла в темном коридоре, боясь дышать.
— Скоро, мой хороший, уже совсем скоро будем вместе, — продолжала щебетать Тамара Павловна. — Продадим эту конуру и прилечу к тебе на крыльях любви. Целую!
Мать положила трубку и с блаженной улыбкой откинулась на спинку стула. В этот момент она увидела застывшую в коридоре Киру. Улыбка мгновенно сползла с ее лица.
— Ты что тут стоишь? Подслушиваешь? — враждебно спросила она.
— Кто такой Гришенька? — тихо, но отчетливо спросила Кира.
Тамара Павловна на мгновение смешалась, но тут же взяла себя в руки.
— Не твоего ума дело.
— Так вот оно что, — догадалась Кира. — Вот почему вы так торопитесь. Дело не в климате и не в здоровье. Ты просто нашла себе другого мужчину. А отца ты просто тащишь за собой, как чемодан без ручки?
— А если и нашла, что с того? — в голосе матери зазвенел металл. — Я что, не имею права на личное счастье? Я всю жизнь на вас с отцом положила! А теперь хочу пожить для себя! С мужчиной, который меня ценит и на руках носит, а не сидит у телевизора с газетой!
— А отец… он знает?
— Знает! — вызывающе бросила Тамара Павловна. — Все он знает. И не против. Потому что понимает, что я заслужила счастье.
Но Кира видела, что она лжет. Отец не знал. Или догадывался, но боялся признаться себе в этом. Весь этот переезд к морю был не их общим решением. Это была афера ее матери, которая решила кардинально сменить жизнь, избавившись заодно от надоевшего мужа и взрослой дочери.
В этот вечер Кира поняла, что бороться бессмысленно. Не за что бороться. Семьи больше не было. Был материн эгоизм, отцовская слабость и она, оказавшаяся лишней в этой новой схеме.
Она сидела в своей комнате и тупо смотрела в стену. Что делать? Куда идти? Денег почти не было. Надежды не было. И тут она вспомнила. Бабушка. Мать ее отца, баба Валя. Тамара Павловна с ней не ладила, называла «деревенщиной» и всячески препятствовала их общению. Последний раз Кира видела ее года три назад. Баба Валя жила одна в маленьком домике в пригороде, в часе езды на электричке.
На следующий день, в субботу, Кира села в электричку и поехала к ней. Она даже не знала, помнит ли ее бабушка, захочет ли видеть.
Баба Валя открыла не сразу. Невысокая, сухонькая, в стареньком халате, она долго вглядывалась в лицо Киры поверх очков.
— Кирюха? Ты, что ли? — наконец выдохнула она и вдруг широко улыбнулась, обнажая неровный ряд зубов. — А ну, заходи, чего на пороге стоишь!
В домике пахло сушеными травами, печеными яблоками и чем-то еще, уютным и родным. Они пили чай с малиновым вареньем, и Кира, сама от себя не ожидая, рассказала все. Про продажу квартиры, про месяц на сборы, про «Гришеньку», про свое отчаяние.
Баба Валя слушала молча, только сурово сдвигала седые брови.
— Тамарка… — наконец произнесла она, когда Кира замолчала. — Вся в мать свою, покойницу. Та тоже ради мужика родного сына из дома выставила. Яблоко от яблони… А Витька мой — тюфяк. Всегда был. Люблю его, дурака, но правду куда денешь.
Она встала, подошла к Кире и положила свою жесткую, морщинистую руку ей на плечо.
— Так вот, внучка. Ни на какую улицу ты не пойдешь. Слышишь? Собирай свои манатки и переезжай ко мне. Места хватит. Дом хоть и старый, но крепкий. А там разберемся.
Кира подняла на нее заплаканные глаза.
— Правда? Вы… вы серьезно?
— А я шутки шутить буду? — хмыкнула баба Валя. — Сказала, переезжай, значит, переезжай. Нечего нюни распускать. Жизнь, она такая. Сегодня мордой об асфальт, а завтра, глядишь, и встала, отряхнулась и пошла дальше. Главное — не раскисать.
Впервые за много недель Кира почувствовала под ногами твердую почву. У нее появился дом. Не шикарные апартаменты, а старенький домик с садом, но это было неважно. Важно было то, что ее здесь ждали.
Оставшиеся две недели пролетели быстро. Кира больше не вступала с родителями в перепалки. Она молча собирала свои вещи: книги, немного одежды, старые фотографии. Мать с отцом, похоже, почувствовали облегчение. Им больше не нужно было выдерживать ее укоризненные взгляды.
— Ну что, нашла что-нибудь? — как-то спросила мать с деланым безразличием.
— Нашла, — ровно ответила Кира.
— Комнату? — с плохо скрываемым любопытством уточнила Тамара Павловна. Ей, видимо, хотелось убедиться, что дочь устроилась хуже некуда, чтобы окончательно оправдать себя.
— К бабушке Вале переезжаю.
Лицо матери исказилось.
— К этой… ведьме? Она же тебя научит плохому! Будешь в земле ковыряться, как она!
— Лучше в земле, чем в людях, — тихо ответила Кира и ушла в свою комнату, оставив мать с открытым ртом.
В день переезда она наняла небольшую грузовую машину. Отец вышел помочь ей вынести коробки. Он все время молчал, только тяжело дышал. Когда последняя коробка была загружена, он сунул руку в карман.
— Кира, подожди…
— Не надо, пап, — остановила его она. — Не унижайся.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Я тебя люблю. Но простить не могу. Живи с этим.
Он вздрогнул, как от удара, и отступил на шаг. Кира села в кабину рядом с водителем и не оглянулась. Она не видела, как отец остался стоять на тротуаре, ссутулившийся и постаревший. Не видела, как в окне мелькнуло торжествующее лицо матери. Ей было все равно.
Она ехала в свою новую жизнь. В старый домик с садом, где пахло травами и ждала ее резковатая, но честная баба Валя. Впереди было много трудностей. Нужно было искать новую работу поближе к дому, обустраиваться на новом месте, учиться жить заново.
Вечером, разбирая вещи в своей новой комнате, она наткнулась на старый фотоальбом. Вот она маленькая, на руках у молодого, улыбающегося отца. Вот они все вместе на море, и мать, совсем другая, смеется, обнимая ее. Кира провела пальцем по глянцевой поверхности. Было больно. Но это была светлая боль, боль прощания с прошлым, которое уже не вернуть.
Она закрыла альбом и подошла к окну. За ним шелестел старый яблоневый сад, а в темном небе зажигались первые звезды. Они были холодными и далекими, но их было так много. И Кира вдруг поняла, что она не одна. Она отряхнулась и пошла дальше. Душа ее, сжатая в комок от боли и обиды, медленно начала разворачиваться...