ГЛАВА 2. ШЁПОТ ГРИБНИЦЫ.
Ночь в «Глуши-2» была не просто отсутствием дня. Она была живым, плотным существом, которое заползало в щели бараков, дышало в спину ледяным дыханием и шепталось за тонкими стенами. Аристарх лежал на скрипучей железной койке, уставившись в потолок, по которому ползли тени от керосиновой лампы.
После того визга днём, Зимин стал ещё более собранным и колючим, как ёж. Он распределил дежурства, расставил датчики движения по периметру и приказал никому не отходить далеко от бараков. «Инженеры» — их звали Громов и Седов — вели себя как на минном поле, их руки то и дело тянулись к кобурам.
Но хуже всего были не они. Хуже всего была тишина. Вернее, то, что скрывалось под ней. Тот самый низкочастотный гул, который Аристарх слышал днём, теперь стал постоянным фоном. Он исходил не из ушей, а из костей, из самого мозга. Это было слышимое молчание. И в нём, как иголки, иногда проскальзывали те самые обрывки шёпота.
…не ходи…
…пропадёшь как…
…мой мальчик…
Он встал, натянул потрёпанную куртку и вышел наружу, под предлогом проверить оборудование. Холод обжег лёгкие. Луны не было, и тайга была чёрной бездной, в которую утопало слабое свечение окон барака.
У дальней стены, у сложенных в штабель ящиков с аппаратурой, стояла Карина. Она была в огромной дублёнке и с фонариком в руках, свет которого выхватывал из тьмы причудливые формы приборов.
«Не спится?» — тихо спросил Аристарх.
Она вздрогнула, но, увидев его, улыбнулась. Улыбка была усталой, но тёплой.
«Да как тут уснёшь? Это же… невероятно. Я читала отчёты, но чтобы такое…» Она сделала широкий жест рукой в сторону тёмного леса. «Ты слышал? Этот гул. Как турбина где-то глубоко под землёй.»
«Слышу,» — коротко ответил Аристарх. Он подошёл ближе, разглядывая её лицо в отблесках фонаря. У неё были умные, живые глаза и упрямый подбородок. Такие, как у Лены. Те, которые горели своей работой.
«Зимин говорит, это инфразвук, ветер о скалы,» — сказала Карина, но в её голосе не было веры.
«Зимину нужно, чтобы это было чем-то измеримым и понятным. Тем, что можно положить в отчёт и сдать заказчику.»
«А ты что думаешь?» — она посмотрела на него прямо, и в её взгляде не было ни подозрения, ни жалости. Был чистый, научный интерес.
Аристарх помолчал, прислушиваясь к гулу. Он чувствовал его теперь сильнее, стоя рядом с ней. Как будто её присутствие было катализатором.
«Я думаю, что мы не просто слушаем,» — тихо сказал он. «Нас слушают. И этот гул… это не шум. Это разговор. Очень медленный, очень древний разговор, который ведут между собой деревья, грибы, камни… и всё, что мы считаем неживым.»
Он не ожидал, что скажет это вслух. Эта мысль зрела в нём с момента прилёта, но озвучить её — значило признать своё безумие. Но с Кариной он почувствовал странное доверие.
Она не засмеялась. Наоборот, её лицо стало серьёзным.
«Единый организм,» — прошептала она. «Как грибница. Мицелий, опутывающий километры леса. Только здесь он опутал всё. И он… чувствует.»
«Да,» — выдохнул Аристарх, и ему стало чуть легче. Не быть единственным сумасшедшим в этом сумасшедшем месте — это уже что-то.
Они стояли молча несколько минут, слушая неслышимый для других диалог тайги. Плечо Карины почти касалось его плеча, и он чувствовал исходящее от неё тепло. Оно было живым, человеческим, настоящим. Таким, какое он давно забыл.
«Мне страшно,» — вдруг очень тихо призналась она, глядя в темноту. «Но и… чертовски интересно.»
Аристарх посмотрел на её профиль, на ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Ему внезапно, остро захотелось коснуться её руки. Убедиться, что она настоящая. Что он не один.
Но он сжал пальцы в кулаки. Он был клеймом. Отщепенцем. Его место — в тени, а не рядом с тем, кто ещё может гореть.
Внезапно гул нарастил интенсивность, превратившись в яростный, почти слышимый рёв. Из леса донёсся треск ломающихся веток. Громов и Седов выскочили из барака с автоматами наизготовку.
«Что тут происходит?» — прогремел голос Зимина. Он стоял в дверях, его лицо было искажено холодной яростью.
«Проверяли датчики,» — быстро сказал Аристарх, отступая на шаг от Карины, разрывая хрупкую связь, возникшую между ними.
Зимин посмотрел на них обоих, и его взгляд стал оценивающим, колючим.
«Следующий раз — проверяйте днём. И поодиночке. Нечего тут по ночам шарахаться. Непонятно, что в этом лесу заразного.»
Он резко развернулся и ушёл внутрь. Громов и Седов, бросая настороженные взгляды в сторону леса, последовали за ним.
Карина вздохнула. Её дыхание превратилось в белое облачко на морозном воздухе.
«Спокойной ночи, Аристарх,» — сказала она и, кивнув, пошла к своему углу в бараке.
Он остался один. Гул постепенно стих, вернувшись к своему фоновому уровню. Но в нём теперь угадывалось что-то новое. Что-то похожее на… удовлетворение.
Аристарх посмотрел на тёмный силуэт леса. Он понял. «Гул» не просто слушал. Он реагировал. На их страх, на их разговор, на это мимолётное, едва зародившееся чувство между ним и Кариной. Оно было таким хрупким, таким человеческим, что организм леса, должно быть, почувствовал его, как редкий цветок, распустившийся на выжженной земле.
И, возможно, именно поэтому он позволил им услышать себя чуть отчётливее.