Светлана ловит себя на мысли – даже забота превращается в упрёк. Сказать Ивану о головной боли – всё равно что признаться в преступлении. Она ставит чашку на тёплый деревянный стол, словно делает паузу в старом, заезженном фильме.
Тридцать лет вместе… А разговоры всё больше похожи на диалог соседей по коммуналке.
– Опять голова болит? – бросает Иван рассеянно, не отрываясь от газеты. Страничка хрустит – раздражает.
– Ловлю себя на мысли, – с иронией отвечает она, – что даже вопросы о здоровье у нас звучат как обвинения.
Иван удивляется. На секунду. На миг только. Потом – привычная усталость.
– Что ты имеешь в виду?
– Я о том… – Светлана вздыхает, будто набирает воздуха перед прыжком в холодную воду, – что когда жалуюсь на боль, тебе всегда кажется – притворяюсь. Хочу внимания.
Она отворачивается к окну, а за стеклом – октябрьский двор, полосы чужих простыней на верёвке. Марья Петровна опять развешивает бельё – у той тоже всегда что-то болит, но она молчит. Терпит. Как будто молчание сильнее слов.
– Света, ну я же не…
– Не что? Не думаешь так? А как тогда думаешь? Может, таблетки для красоты принимаю? – голос её жестче, чем хотелось бы, но уже не остановишь.
Иван откладывает газету. Вот это знак… Теперь по-настоящему серьёзно.
– Я думаю – ты устала. И я устал. Работа – одно, дом рушится – другое… Всё время что-то не сходится, и только твои жалобы как фонарь, светящий в темноте.
– То есть, я – жалобщица? Не человек, а жалоба…
Тишина гулкая. Как в пустой квартире.
– Понятно, – говорит Светлана тихо, уже надевая куртку.
– Ты куда?
– К Марье Петровне, пожалуюсь ещё немного.
Марья Петровна встречает её чайником и сочувствием. Взгляд – тревожный, горячий, как только могут смотреть женщины, прожившие длинные жизни.
– Ну, что стряслось?
Светлана рассказывает доверчиво, по-женски – про боль, про Ивана, про усталость. Марья Петровна слушает – кивает, цокает языком, хмыкает.
– А он не прав, ты думаешь? – неожиданно спрашивает она.
– Как это?
– Ну, ты правда болеешь или жалуешься?
Светлана почти обижается – но вдруг ловит: а сама-то, сама уверена?
– Не знаю… – честно признаётся.
– А я знаю, – твёрдо говорит Марья Петровна. – И то, и другое. У тебя по-настоящему болит. Это вот никуда не денешь. Но и жалуешься – тоже есть. Только не на боль… а на то, что боль рассказывать больше некому.
Светлана растерялась:
– Как... это?
– Болит у тебя голова – а сердце болит потому, что муж не слышит. Женское одиночество, вот что – хуже любой мигрени.
Потом Марья Петровна достаёт старую чёрно-белую фотографию – свой Петя, глаза тёплые, ушёл давно.
– Он ведь тоже стонал, жаловался последние годы… Я злилась. А потом поняла: он не жаловался – он прощался. Со мной прощался. Я только поздно услышала.
Светлана молчит. Гугает тишину. Как же всё похоже…
– Что делать-то? – спрашивает кротко.
– Просто перестать ждать, что другой поймёт. Самой понимать. И не про боль говорить, а про страх. Про одиночество. Про то, чего хочется – чтоб просто взяли за руку.
Вечер. Светлана возвращается домой. Иван всё там же – газета нетронута.
– Я думал, ты не придёшь, – шёпотом.
– Думал… или боялся? – спрашивает Светлана.
Тишина. Иван поднимает глаза, кажется, вперёд боится смотреть.
– Боялся, – говорит тихо.
Светлана садится рядом, берёт его ладонь.
– Мне страшно, Ваня.
– Чего?
– Страшно, что мы рядом, а всё дальше друг от друга. Думаю – тебе всё равно, а ты думаешь – я просто жалуюсь.
Иван молчит. Долго. Потом вдруг – нелепо, неловко – обнимает.
– Я всегда не знаю, что сказать, когда ты болеешь, – признаётся. – Боюсь быть бесполезным.
– Не обязательно что-то говорить. Можно просто быть рядом.
Они сидят в тишине. За окном – фонари, лай собаки, закрывающаяся калитка.
– Голова ещё болит? – вдруг осторожно спрашивает Иван.
– Болит, – улыбается Светлана. – Но теперь… только голова. Не душа.
И он крепче держит её за руку, словно боится потерять.
– Больше не буду думать, что ты только жалуешься.
– А я не буду ждать, что ты сам всё поймёшь.
В ту ночь Светлана не выпила таблетки. Голова болела. Но боль уже не была одиночной. Она стала общей.
А утром, наливая чай, она вдруг поймала себя на мысли... А ведь иногда мы с ним будто бы говорим на совершенно разных языках. Нет, дело не в произношении и даже не в словах — всё гораздо глубже. Ведь за каждым словом мы прячем целый мир: свои страхи, обиды, надежды и ожидания. Услышать друг друга куда сложнее, чем просто выдать очередную реплику. Иногда, чтобы понять любимого человека, нужно просто замолчать и... вслушаться в тишину между фразами.
А как у вас?
Было ли такое, что вы с близкими будто бы разговаривали – а понимали всё наоборот?
Как находили путь друг к другу?
Очень хочется узнать ваши истории — не стесняйтесь, пишите в комментариях. Ваш опыт может стать настоящим спасательным кругом для кого-то ещё.
Ещё почитать: