— Ты знаешь, Елена Михайловна умеет готовить так, что пальчики оближешь. А у тебя что? Опять эти полуфабрикаты?
Надежда замерла у плиты, не оборачиваясь. Котлеты шипели на сковороде, Артёмка канючил что-то про мультики, а Максим в соседней комнате громко объявлял, что завтра нужны цветные карандаши и альбом. Восемь вечера. Она на ногах с шести утра.
— Роман, я только что с работы, — произнесла она ровно, переворачивая котлету. — Если хочешь кулинарных изысков, готовь сам.
— Вот именно! — Роман отложил телефон и впервые за вечер посмотрел на неё. — Ты постоянно с работы. Может, пора определиться, что для тебя важнее? Семья или эта твоя контора?
Надежда выключила конфорку. Медленно повернулась. Роман сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и смотрел на неё с плохо скрытым раздражением. Белая рубашка безупречна, волосы уложены. Он всегда был безупречен. Даже после суток в больнице умудрялся выглядеть как с обложки.
— Мой оклад — половина ипотеки, — сказала она тихо. — Вторая половина — твоя. Без моей зарплаты мы эту квартиру не потянем. Или ты забыл?
Роман поморщился:
— Я не об этом. Я о том, что дом превратился в перевалочный пункт. Дети вечно не готовы к школе, ужины на скорую руку... Моя мама в твоём возрасте и работала, и дом вела, и меня растила. И всё было идеально.
Надежда почувствовала, как внутри что-то холодеет. Вот опять. Снова эта песня про идеальную Елену Михайловну. Которая уже двадцать лет как не работает. Которая приходит раз в неделю, критическим взглядом обводит квартиру и вздыхает так значительно, что хочется провалиться сквозь землю.
— Знаешь что, — Надежда вытерла руки о полотенце, — давай так. Елена Михайловна считает, что я неправильно веду хозяйство?
— Ну, она не говорит прямо, но...
— Пусть покажет мне, как правильно. — В голосе Нади появились стальные нотки. — Ты же во вторник уезжаешь в Питер на три дня? Пусть поживёт здесь. Проведёт со мной эти дни. От и до. Я покажу ей свой график, а она покажет мне, как всё успевать.
Роман недоверчиво прищурился:
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Позвони ей прямо сейчас.
Пять лет назад Надежда была другой. Она просыпалась, когда хотела — ну ладно, когда Максим давал поспать. Неспешно пила кофе на кухне, пока малыш возился с кубиками. Потом прогулка, обед, тихий час. Вечером она могла час провести за книгой или сериалом, пока Рома был на дежурстве.
Артёмка родился через три года. Снова декрет, снова этот уютный пузырь из пелёнок, распашонок и детского смеха. Надя пекла, вязала, читала детские книжки нараспев. Роман обнимал её по вечерам и шептал: "Ты лучшая мама на свете".
Но потом Артёму исполнилось два. Деньги таяли. Ипотека, садик, школа, секции. Надя вернулась в агентство на прежнюю должность. Только мир изменился. За пять лет её обогнали бывшие коллеги. Проекты стали сложнее. Дедлайны жёстче.
Она металась между отчётами и родительскими собраниями, между презентациями для клиентов и походами к педиатру. Спала по пять часов. Макияж наносила в метро. Завтраки, обеды, ужины превратились в конвейер.
И где-то в этой мясорубке она потеряла себя.
Елена Михайловна приехала в понедельник вечером. С двумя сумками, полными судочков.
— Вот, Ромочка, я тебе котлет принесла, — она выгружала контейнеры на стол. — И манник испекла. А то небось питаешься непонятно чем.
Надежда стояла у окна и молча смотрела на этот спектакль. Роман, довольный, уплетал манник. Дети висели на бабушке. Елена Михайловна, накрашенная, в элегантном костюме, выглядела как хозяйка дома. А Надя, в мятой блузке после работы, с синяками под глазами, ощущала себя призраком в собственной квартире.
— Значит, так, — Надя подошла к столу. — Завтра просыпаемся в шесть. Будильник я поставлю. К семи нужно поднять детей, накормить, одеть. Артёмку — в садик к восьми, Макса — в школу к половине девятого. Потом метро до Тверской, пересадка, ещё десять минут до офиса. К девяти должны быть на месте.
Елена Михайловна кивала, улыбаясь снисходительно:
— Надюша, я всё это проходила. Не переживай, справимся.
Надя промолчала. Справимся. Сейчас увидим.
Будильник взорвался в шесть утра. Надежда привычным движением его выключила и села на кровати. Рядом Роман сопел, укрывшись одеялом с головой. Его поезд только вечером.
В соседней комнате заворочалась Елена Михайловна. Появилась в дверях, заспанная, в халате.
— Уже? — пробормотала она.
— Уже. Идём на кухню, я покажу, что на завтрак.
Пока Надя варила кашу и делала бутерброды, свекровь заваривала чай и зевала. В полседьмого надо было будить детей. Артём заплакал, не хотел вставать. Максим ныл, что каша невкусная. Елена Михайловна пыталась их уговорить, но мальчишки игнорировали бабушку, требуя маму.
— Артёмка, штаны надевай, — Надя одной рукой застёгивала куртку младшему, другой складывала Максу учебники в рюкзак. — Елена Михайловна, посмотрите, пожалуйста, там сменка у Макса в мешке?
Свекровь метнулась в прихожую. Надя причёсывала Артёма, который вертелся и хныкал. Часы показывали без двадцати восемь.
— Всё, пошли! — Надя схватила сумку, куртку, ключи. — Елена Михайловна, быстрее, опаздываем!
Они вылетели из дома. Садик находился в десяти минутах ходьбы, но с Артёмом, который тащился как улитка, это превращалось в забег с препятствиями. Елена Михайловна почти бежала рядом, тяжело дыша.
Сдали Артёмку воспитательнице. Бегом к школе — ещё пятнадцать минут. Максим спотыкался, канючил. Успели за три минуты до звонка.
— Теперь в метро, — выдохнула Надя. — Нам на Тверскую.
Час пик. Их впихнули в вагон силой. Елена Михайловна прижалась к поручню, её толкали со всех сторон. Лицо свекрови приобрело серый оттенок.
— Господи, — прошептала она, когда они вывалились на Тверской. — Каждый день так?
— Каждый день, — коротко ответила Надя и зашагала к офису.
Рабочий день длился восемь часов. Точнее, семь — Надя договорилась уходить в пять, чтобы успеть забрать Артёма. Обеда не было. В час дня они с Еленой Михайловной сидели за компьютерами — Надя строчила письма клиентам, свекровь листала какие-то документы, которые Надя дала ей для вида.
— Может, сходим пообедаем? — робко предложила Елена Михайловна.
— Некогда. Вот чай, вот печенье. Я каждый день так.
В пять они рванули из офиса. Снова метро, снова давка. Артёма забрали из садика в половине шестого. Он был голодный, капризный, требовал внимания. По дороге домой зашли в магазин — надо было купить продукты на ужин.
— Что будем готовить? — спросила Елена Михайловна, глядя на полки.
— Курицу с гречкой. Быстро и сытно.
Дома Надя бросила сумки, переоделась и кинулась на кухню. Елена Михайловна шла следом, молча. Они готовили вдвоём — Надя чистила курицу, свекровь мыла гречку. Артём висел на Надиных ногах, ныл, просил мультики.
В семь пришёл Максим из продлёнки. Голодный, уставший, с грязными руками и содранной коленкой.
— Мам, а у меня завтра математика! Ты проверишь?
— Сейчас, Максик, — Надя помешивала гречку. — Поешь сначала.
Ужин. Уроки до девяти. Артёма — в душ, в пижаму, сказку на ночь. Максу — доделать презентацию по окружающему миру, распечатать картинки. В десять вечера дети наконец уснули.
Елена Михайловна сидела на кухне, бледная, осунувшаяся. Перед ней стыла чашка чая.
— Надя, — сказала она тихо. — Как ты так живёшь?
Надежда опустилась на стул напротив. Молчала. Что тут скажешь?
— Я думала... — свекровь потерла виски. — Я правда думала, что ты просто не умеешь организовать время. Что надо... не знаю... раньше вставать, заранее готовить...
— Я встаю в шесть. Раньше некуда. Заранее готовлю по выходным, но дети не едят вчерашнее. Артём вообще ест только три блюда.
Елена Михайловна кивнула. Молчала минуту. Потом спросила:
— А Рома... он помогает?
Надя усмехнулась:
— Роман работает сутками. Он приходит, ест, спит, уходит. По выходным может с детьми погулять. Это вся его помощь.
— Но ты же работаешь столько же!
— Ну да. Только у меня ещё дети, готовка, уборка, стирка, уроки. Роман считает, это моя зона ответственности.
Свекровь опустила голову. Села долго, потом резко встала.
— Я пойду спать. Завтра снова в шесть?
— В шесть.
Три дня пролетели. Роман вернулся из командировки вечером в четверг. Дома было тихо. Дети спали. На кухне за столом сидела мать.
— Мам, ну как? — он поцеловал её в щёку. — Надя научилась организовывать время?
Елена Михайловна молча посмотрела на сына. Долгим тяжёлым взглядом.
— Садись, — сказала она наконец.
Роман сел, недоумевая.
— Рома, — свекровь сложила руки на столе. — Твоя жена — герой. Я не знаю, как она это выдерживает. Я еле дожила до конца третьего дня.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты знаешь, во сколько она встаёт? В шесть. Каждый день. Знаешь, когда ложится? После полуночи. Ты знаешь, что она не обедает на работе? Вообще. Жуёт бутерброд за компьютером, потому что договорилась уходить раньше ради детей.
Роман молчал.
— Три дня, Рома. Я прожила три дня по её графику. И я умираю. У меня болят ноги, болит голова, я не помню, когда последний раз сидела просто так, без дела. А она так живёт два года. Каждый день.
— Ну... — Роман сглотнул. — Может, она просто не умеет распределить...
— Роман! — мать резко оборвала его. — Ты меня слышишь? Там нечего распределять! Там тупо невозможно всё успеть! Там нужно разорваться на три части, чтобы везде быть вовремя!
Она встала, взяла сумку.
— Я устала. Еду домой. А ты иди к жене и скажи спасибо. За то, что она вообще с тобой живёт.
Хлопнула дверь. Роман сидел, уставившись в стену. В голове было пусто. Он встал, прошёл в спальню.
Надя лежала на кровати, не раздеваясь. Глаза открыты.
— Надь, я... — он сел на край кровати. — Прости. Я не понимал.
Она повернулась к нему. На лице — усталость. Беспросветная, глубокая усталость.
— Знаешь, Ром, твоя мать за три дня поняла то, что ты не понимаешь два года. Может, дело не в том, что я плохо готовлю. Может, дело в том, что я просто физически не могу быть идеальной женой, идеальной матерью и хорошим работником одновременно.
— Я помогу, — поспешно сказал он. — Честно. Буду забирать детей, готовить по выходным...
Надя села. Посмотрела ему в глаза.
— Рома, ты не понимаешь. Я не хочу, чтобы ты "помогал". Это твои дети тоже. Это твой дом тоже. Я хочу, чтобы ты нёс ответственность. Наравне со мной.
Роман кивнул:
— Да, конечно! Я понял. Всё будет по-другому.
Надя легла обратно. Отвернулась к стене.
— Иди спать, Рома. Завтра рано вставать.
Он ушёл в гостиную. Лёг на диван, уставившись в потолок. В груди противно щемило. Он правда хотел всё исправить. Правда.
Прошло две недели. Роман трижды забыл забрать Артёма из садика. Дважды пообещал приготовить ужин и оба раза задержался на работе. Надя молчала. Ужинала с детьми полуфабрикатами, укладывала их спать, садилась за ноутбук.
Роман видел, как она худеет. Как всё чаще отмалчивается. Как утром натягивает на лицо дежурную улыбку для детей, а вечером сидит на кухне с пустым взглядом.
Он пытался. Честное слово, пытался. Но операции, дежурства, усталость... У него просто не оставалось сил.
А потом, в субботу утром, Надя собрала сумку.
— Я уезжаю, — сказала она спокойно.
Роман замер с чашкой кофе в руке.
— Куда? Надолго?
— К родителям. На месяц. Может, дольше.
— А дети?
Надя застегнула молнию на сумке. Посмотрела на него — долгим, пустым взглядом.
— Дети остаются с тобой. Ты же хотел, чтобы дом был в порядке? Вот и покажи, как это делается. Артёмку надо отводить в садик к восьми. Макса — в школу к половине девятого. Забирать в пять. Кормить три раза в день. Уроки проверять. На выходных — стирка, уборка, закупка продуктов на неделю.
— Надя, ты не можешь просто взять и...
— Могу, — она взяла сумку. — Я два года тянула всё сама. Теперь твоя очередь. Может, тогда ты поймёшь.
— Но я работаю!
— И я работаю, — в её голосе не было ни злости, ни обиды. Только усталость. — Разница в том, что у тебя всегда была я. А у меня не было никого.
Она вышла из комнаты. Заглянула в детскую — мальчишки ещё спали, раскинувшись на кроватях. Надя тихо прикрыла дверь.
В прихожей Роман схватил её за руку:
— Надь, пожалуйста. Я исправлюсь. Честное слово.
Она высвободила руку. Надела куртку.
— Знаешь, Рома, твоя мама за три дня поняла. А ты за две недели даже не попытался. Может, месяц в моей шкуре научит тебя большему, чем все мои слова.
Дверь закрылась. Роман стоял в прихожей, слушая, как стихают её шаги на лестнице. В детской что-то загремело — проснулся Артём.
— Па-ап! — заорал младший. — Я хочу кушать!
Роман посмотрел на часы. Половина девятого. Суббота. Впереди два выходных дня. Один на один с детьми. Без Нади.
Он вдруг понял, что понятия не имеет, что Артём ест на завтрак. И во сколько у Макса тренировка. И где лежат чистые полотенца. И как включается стиральная машина.
— Па-а-ап! — Артём заплакал.
Роман медленно пошёл на кухню. Открыл холодильник. Достал яйца. Потом убрал обратно — Артём яйца не ест. Молоко? Или он просил что-то другое?
В кармане завибрировал телефон. Больница. Экстренный вызов.
Роман посмотрел на телефон. На плачущего Артёма. На закрытую дверь спальни, за которой только что исчезла жена.
И впервые за два года понял, что значит выбирать между невозможным и невозможным. Каждый день. Без права на ошибку.
Он положил телефон на стол, не отвечая на звонок. Взял Артёмку на руки.
— Тише, сынок. Сейчас папа что-нибудь придумает.
Но в глубине души Роман знал: что бы он ни придумал сегодня — этого уже недостаточно. Поезд ушёл. Надя ушла. И виноват в этом только он сам.