Воспоминания обер-секретаря Сената, тайного советника Николая Марковича Колмакова
В "прежнее" время (1830-е и далее) гражданские дела разделялись на "бесспорные" и "спорные", - первые подчинялись полиции, а последние - разбору судов.
Уголовные же дела, все без исключения, начинались в полиции, которая и производила по ним следствия и только по окончании отсылала оные в суд.
На практике выходило так, что полиция и по гражданским делам, под видом "бесспорности", принимала к своему производству все дела. "Исключение" допускалось только в тех случаях, когда полиция не благоволила к истцу или ответчику, смотря по обстоятельствам и по отношению ее к заинтересованным лицам.
По отношению признания дела "спорным" или "бесспорным", она хотя и подчинялась суду, но вместе с тем зависела и от губернского начальства. Одним словом, происходило какое-то "смешение властей, судебной и исполнительной".
Но так как полиция могла "действовать на лицо, подпавшее ее разбору", сама, без всякого посредства, а суд не имел исполнительного органа, то полиция, или вообще исполнительная власть, в "понятии" общества, стояла как-то выше суда.
"Верховенство" полиции над судом в особенности выразилось в С.-Петербурге, где представителями полиции были: управы благочиния, обер-полицмейстеры, генерал-губернаторы, министерство внутренних дел и, наконец, почасту и в важных случаях - III отделение собственной его величества канцелярии, т. е. жандармское управление.
При том министерство внутренних дел и III отделение, по отношению ли лиц, бывших во главе сих управлений (граф А. Ф. Орлов), или по другим обстоятельствам, в понятии современников стояли как то ближе к государю императору (Николай Павлович), чем министерство юстиции.
Полиция, во всех случаях, хотя и держалась "законного" порядка, но при не разграничении законом предметов ведомства суда "их круга обязанности", считала себя в праве прибегать то к тем, то к другим мерам и были правы "по духу времени".
Так, в 1850-х годах, по инициативе министерства внутренних дел, в С.-Петербурге учреждена была, под председательством тайного советника Безака (Николай Павлович), "особая комиссия". Эта комиссия, учрежденная "для ускорения долговых дел" в управе благочиния, принимала сама, непосредственно, к своему производству дела.
Она "не стеснялась ничем" и усвоила себе "сыскной порядок" и подвергала кредиторов аресту, до тех пор, пока они или не помирятся с должником, или не умерят своих претензий, или вовсе не прекратят своих взысканий.
Комиссия эта навела страх на всех, кто имел долговое дело; начали приносить жалобы, но их нигде не принимали. Явилось какое-то бесправие. Сам Сенат, во главе своего достойного первоприсутствующего сенатора Чевкина (Константин Владимирович), не знал, что делать с этими жалобами.
В отношении их состоялась такая резолюция, - "Сенату ничего неизвестно об учреждении означенной комиссии".
Но всему есть конец. Одна из таковых жалоб дошла до сведения государя и по ней потребовано "заключение министерства юстиции". Предварительно исполнения воли государя, министерство юстиции спросило министерство внутренних дел о том, "на каких основаниях, для какой собственно цели учреждена та комиссия и кому она подчинена, в порядке подсудности".
В это время во главе министерства внутренних дел служил Сергей Степанович Ланской, который за лучшее счел ответить министерству юстиции, что "ту комиссию он велел закрыть и дела ее передать по принадлежности".
Потом в назначении следствий, по разным "частным" гражданским делам, министерство внутренних дел, а равно и высшая полиции в Петербурге вовсе не стеснялись. Случаи были многочисленны и никого не удивляли.
Было и такое событие, что "кто-то пожаловался" князю Александру Аркадьевичу Суворову, бывшему генерал-губернатором в Петербурге, на тамошний коммерческий суд, представлявший собой вторую инстанцию суда.
Светлейший князь, ни мало не стесняясь, велел арестовать всех членов суда.
Эти последние были в "недоумении", бросились в министерство за защитой. Само собой разумеется, что, благодаря близости министерства юстиции к суду, - распоряжение генерал-губернатора было отменено, а он в доброте своей души оправдывался тем, что "бумагу об арестовании членов суда он подписал не читая". Мир праху его.
В Петербурге, судебное дело, сколько-нибудь выходящее из ряда обыкновенных и касающееся какой-либо выдающейся личности, не сопровождалось быстрыми и особыми распоряжениями административных мест и лиц. Я, как чиновник, командированный от министерства юстиции для занятий в министерство внутренних дел, представлялся министру Сергею Степановичу Ланскому.
Разговаривая со мной, Ланской спросил меня:
- Ну что ваш граф Виктор Никитич (здесь Виктор Никитич Панин)? Все судит, да рядит, - а мы все-таки будем "ездить по своему". При этом Ланской, сделал движение наподобие конного ездока. - Вот так, вот так, - твердил, улыбаясь, министр, - мы "ездим" на вашей юстиции.
Со своей стороны, III отделение, при шефе жандармов графе Бенкендорфе (Александр Христофорович), графе А. Ф. Орлове и других, состоя под ближайшим управлением генерала Леонтия Васильевича Дубельта, преследовало, по своим понятиям, кажущееся зло и, стремясь к добру, исполняло во многих случаях, ничем не стесняясь, функции судебных мест.
Так, оно определяло вину лиц "по делам не политического свойства", брало имущество их под "свою охрану", принимало по отношению к кредиторам на себя "обязанности администрации" и входило нередко в рассмотрение вопросов о том: кто и как нажил себе состояние, и какой кому и в каком виде он сделал ущерб.
Граф Потоцкий (Мечислав Станиславович; спасибо Юрий Шестаков), женившись на простой дворянке Швейковской, выказал впоследствии по отношению к ней грубые поступки. Вот из этого началось "дело", кончившееся тем, что Потоцкий удален был из места жительства, а обширные его имения Тульчин и Ольховатское, Подольской губернии, взяты были в администрацию III отделения, для каковой цели чиновник оной (…), управлял ими много лет.
Князь Потёмкин (Сергей Павлович), покровитель "не в меру Мельпомены и Терпсихоры", владея обширными имениями в Курской губернии, наделал много долгов и попал "под ведение III отделения". Имение его, по ходатайству сего отделения, прежде удовлетворения кредиторов, по купчей, как бы следовало, перешли "в собственность" графа Рибопьера (Александр Иванович), а от него к другим лицам.
Купец Гутков (Алексей Федорович), живший в Петербурге, занимаясь торговыми и другими делами, нажил себе, в короткое время, значительное состояние. Вот в виду сего, III отделение признало себя "вправе подвергнуть его допросу" о том "как и чем он нажил себе состояние?".
Объяснения Гуткова показались III отделению "не уважительными" и оно признало "справедливым и себя обязанным" доложить государю императору "об отобрании у него капиталов и достояния и о высылке его из Петербурга".
К счастью Гуткова, правосудный государь Николай Павлович велел "передать дело о нем в министерство юстиции".
Министерство, разобрав дело, доложило государю Николаю Павловичу, что "нельзя, без опасения, поколебать основы государства, а равно без жалобы с чьей-либо стороны и помимо суда доискиваться: кто и как приобрел себе состояние", что "всякое, даже незаконное владение охраняется законом, дотоле, доколе судом не будет доказано противное".
Вот в виду таких истин, министерство юстиции, по соглашению с графом Блудовым (Дмитрий Николаевич), доложило государю Николаю I, что "III отделение не могло домогаться и разыскивать о том, как купец Гутков приобрел и нажил себе состояние".
Ко всему этому нужно еще присовокупить, что нередко в судах встречались недоумения о том, как "исполнить сообщаемые III отделением высочайшие повеления", состоявшиеся по докладам оного. Был такой случай.
Полковник Никитин (Василий Павлович) предъявил князю Любомирскому разные "долговые претензии, основанные на бесспорных актах, в том числе и закладной".
По дошедшим до III отделения сведениям, оно "раскрыло и за "подлинно" признало, что полковник Никитин не давал денег князю Любомирскому, а просто на просто обыграл его в карты", и что следовательно упомянутые долговые документы суть "последствие проигрыша". Все это доложено было государю Николаю Павловичу.
Полковник Никитин был лейб-гусар, полк коих пребывал на стоянке в Царском селе, женат был на девице Фридрихс, особе, приближенной к прусскому двору, а потому по службе и по жене лично был известен государю. Вследствие этого, государь смотрел на него и относился к нему постоянно до этого времени с особенною монаршею благосклонностью.
Полковник Никитин призван был лично к государю.
- Скажи мне, как своему отцу и государю, молвил император, обращаясь к Никитину: играл ли ты в карты с князем Любомирским и обыграл его, или ты действительно давал ему деньги?
В ответ на это Никитин имел дерзость сказать государю ложь.
За сим Никитин был отпущен. Но III отделение представило государю неопровержимые данные о том, что "полковник Никитин играл и обыграл князя Любомирского", и что все долговые его документы, действительно, суть последствия карточной игры.
Тогда государь, призвав Никитина, гневно сказал ему: Ты разом, в лице моем, обманул своего и государя, и отца - прочь с моих глаз.
Вслед за тем III отделение сообщило в министерство юстиции такое повеление: что "государь император высочайше повелеть соизволил все незаконные акты Никитина с Любомирским уничтожить".
Сообщение это, без всякого объяснения "о каких именно актах" говорится в этом высочайшем повелении, передано было в исполнение, через сенат, в судебные места С.-Петербурга, в коих тогда рассматривались дела Никитина с Любомирским.
Основываясь на том повелении, сторона князя доказывала, что все акты, в том числе и закладная, выданные им Никитину, должны быть признаны "ничтожными", а сторона Никитина объясняла, что "по точному смыслу высочайшего повеления следует признать недействительными только акты незаконные, к числу коих, - закладная и другие явленные им акты ни в каком случае не могут быть отнесены".
Недоумение "о силе, значении и пространстве" того высочайшая повеления, в судебных местах, было полное, дошло до общего собрания Сената и дело было разрешено в пользу Никитина.
В особенности III отделение зорко следило за действиями бывших тогда поверенных или адвокатов. Редкий из них не побывал в III отделении для объяснений с генералом Леонтием Васильевичем Дубельтом. Имя его у всех людей, не служивших и занимавшихся вольным делом, было на языке.
Малейшая жалоба со стороны клиента на "недобросовестность адвоката или поверенного", была ли она ложная или справедливая, - все это было излюбленным предметом генерала Дубельта.
Некоторые из них подвергались высылке из города, а другие, под страхом подобных наказаний, искали себе покровительства, записываясь для виду и счета на службу.
Впрочем, вообще звание адвоката, как защитника по делам, не пользовалось общественным уважением. Оно не было чтимо и правительством. Это последнее как-то считало, что все граждане, силою закона и установленным порядком, достаточно защищены.
В видах сравнения "прежнего" порядка с нынешним, я расскажу случай "старого суда", из которого можно видеть, что "прежнее" следствие, т. е. вне суда было зачастую поводом к неправильному обвинению безвинных, а затем "стегание их по спине ударами плетью или кнута, через палача". Вот факт.
В Орловской губернии, в одном из уездов, проживал некто Грузинов, не то пастух, не то лесник, со своей женой. Жили ли они хорошо или дурно неизвестно, но однажды жена Грузинова исчезла; убежала ли она куда, или "так себе пропала, невесть куда", дознаться не могли.
Слух об этом дошел и до сельского начальства. Грузинов, от страха ли, или по глупости своей, или по другим причинам, как-то не договаривал, куда она могла скрыться и пропасть. На беду, у него в сенцах хаты оказалось пятно крови, правда, он объяснял, что "кажись это от курицы, которую он на днях зарезал", но этому не поверили, и вот по сему случаю возникла мысль и подозрение - да не убил ли Грузинов и на самом деле свою жену.
Убил, да убил, - и пошло дело. Явился становой. - Признайся, - кричал и ревел он на Грузинова, - убил свою жену? А то я те покажу, и т. д.
Грузинов в оправдание что-то мычал, становой заключил протоколом и допросом двух свидетелей "под присягой", что Грузинов, при них, признался в своем преступлении. Так дело и дошло до московского сената.
Судили, рядили и заключили "отстегать Грузинова кнутом через палача и сослать в Сибирь на каторгу". Казалось бы и делу конец, но судьбе угодно было решить иначе.
Тот или другой становой, объезжая свой стан, "налетел" в какой-то лес и в хате лесничего "обрел неведомую ему бабу". Откуда ты, тётка, начал становой, и имеешь ли паспорт? Та в ответ, что "она жена Грузинова и из Орловской губернии".
Становой этим не удовольствовался, и не зная и не ведая о том, что случилось с самим Грузиновым, спросил бывшее его сельское начальство, - есть ли у Грузинова жена и проч. Начальство ответило, что, мол "жена Грузинова убита им самим, а сам он осужден, наказан и сослан в Сибирь".
Прислали бабу Грузинову на место жительства ее мужа, вывели напоказ и все жители родного села единогласно признали, что баба Грузинова она самая и есть, и точно жива, а стало быть муж ее не убивал.
Обо всем этом, подлежащие власти, донесли Сенату, и, само собой разумеется, велено было "избитого и искалеченного Грузинова возвратить на место жительства", а в вознаграждение его за понесенные удары сложились "заплатить ему".
В составлении сей суммы, сколько помню, участвовали господа сенаторы, московский обер-прокурор Рюмин (Михаил Акимович) и сам министр юстиции Виктор Никитич Панин.
Вот что случалось порой при "старом суде".