Велосипед был его личным танком, а ухабистая грунтовка на старом карьере за школой — полем боя, где решалась судьба сезона. Вся жизнь Кирилла укладывалась в треск манеток, свист ветра в ушах и сладкий вкус победы на финишной прямой. Но над этим его личным, выстраданным миром нависла одна непреложная дата — девятое мая. День, когда весь поселок превращался в театр военных действий. Кирилл по воле учителей и семьи, был назначен на роль статиста в плохо срепетированном спектакле под названием «Патриотизм».
— Значит так. Голос отца, Анатолия Петровича, прозвучал так, будто он не на кухне, а в штабе обороны.
— Девятого мая, подъем в семь ноль-ноль. Форма отглажена, берцы начищены. Построение у школы в девять тридцать. Никаких опозданий.
Кирилл уткнулся в тарелку с макаронами, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не от страха, а от глухого, яростного протеста.
— Я… я не пойду. Выдавил он, сам испугавшись собственной наглости.
На кухне воцарилась тишина, густая, как кисель. Даже кот Мурзик, дремавший на подоконнике, насторожил уши.
— Повтори. Отец отложил вилку. Он не кричал. Его тихий, холодный голос был страшнее любого крика.
— На карьере завтра первые в сезоне гонки. Кросс-кантри. Мы с пацанами готовились всю весну. Я не могу пропустить.
— Ты не можешь пропустить Парад Победы. — Мама, Светлана Ивановна, посмотрела на него с таким укором, словно он признался в краже семейных реликвий. —Кирилл, ты что, не понимаешь? Ты же знамя несешь! Это честь!
— Честь — это не отставать от графика тренировок. Пробормотал Кирилл, снова ощущая себя идиотом. Его слова прозвучали жалко и неубедительно.
—Что? Ты сейчас сравнил свои велосипедные утехи с подвигом твоего прадеда, который под Прохоровкой погиб? Ты вообще в своем уме?
На следующий день в школе давление достигло точки кипения. Классная руководительница, Марья Ивановна, женщина с лицом полковника и душой особиста, вызвала его к доске. Вернее, к карте Великой Отечественной.
— Итак, Никонов, — начала она, сладко улыбаясь. Покажи нам, где воевал твой знаменитый прадед, память которого ты собираешься… как это? «почтить отсутствием»?
Класс захихикал. Кирилл почувствовал, как горит лицо.
— Под Прохоровкой.
— Громче! Не слышно! Солдаты так не разговаривали!
— Под Прохоровкой! Выкрикнул Кирилл, ненавидя и ее, и одноклассников, и самого себя.
— Вот именно. А теперь представь. Марья Ивановна обвела класс торжествующим взглядом,
— Он тогда бы сказал: «Ребята, я не могу, у меня велогонка». Как думаешь, чем бы это кончилось?
— Тем, что мы бы все сейчас по немецки говорили! — бойко выкрикнула Машка из первого ряда.
«Нет, мрачно подумал Кирилл. Кончилось бы тем, что у меня был бы другой прадед. И, возможно, меня бы вообще не было». Но сказать это он, конечно, не посмел.
Даже его друг, «Кость», с которым они неделю собирали в гараже его новый велосипед, смотрел на него с недоумением.
— Кирь, да что ты психуешь? Постоишь утром с флагом, потерпишь час, и свободен. Все пацаны так.
— Не могу я «потерпеть»! Взорвался Кирилл. Это же лицемерие! Я не чувствую этого… этого патриотического экстаза! Для меня это пустая формальность! Муштра!
— Ну, ты и философ, Кость покачал головой.
— Смотри, как бы тебя в штрафники не записали. Надолго.
Репетиция парада стала для Кирилла воплощением абсурда. Школьный стадион, пахнущий пылью и потекшей от жары пластмассой турников. Физрук, он же «командир взвода», Дмитрий Олегович, с лицом, налитым свинцовой серьезностью, орал так, будто готовил их не к шествию по главной улице поселка, а к штурму Рейхстага.
— Рота, смииирно-о-о! Равнение на середину-у-у! Никонов, куда прешь? У тебя знамя, а не лом! Держишь как швабру! Представляешь, как прадед твой в гробу переворачивается?
«Если бы он переворачивался каждый раз, когда я держу что-то не так, из него бы давно ветряная мельница получилась», подумал Кирилл, с ненавистью глядя на тяжелое древко с алым полотнищем, которое оттягивало ему руку.
Его поставили в первую шеренгу. Рядом с ним шагал Витюха, который накануне на истории спросил, в какой стране находится Сталинград. Сзади топталась Машка, которая на каждом шагу одергивала его: «Никонов, не так ногу поднимаешь! Синхронно! Мы же единое целое!»
«Единое целое из идиотов», мысленно парировал Кирилл.
Они маршировали под заезженную пластинку с «Днем Победы». Звук был таким, словно ее играли через картонный стаканчик. Кирилл смотрел на синхронно вздымающиеся ноги одноклассников и видел не солдат, а заводных кукол. Он чувствовал себя таким же механическим, пустым внутри. Его мысли были там, на карьере, где в это время расставляли трассу, где пахло свежескошенной травой и свободой.
Вечером дома царило гробовое молчание. Даже кот не мяукал. Пришел дед, Иван Сергеевич, настоящий ветеран, ордена и медали которого хранились в шкафу под стеклом. Он не говорил ни слова. Он просто сидел в кресле, смотрел на Кирилла своими ясными, по-стариковски мудрыми глазами, и от этого молчаливого взгляда было в тысячу раз хуже, чем от всех криков и упреков.
— Дед. Не выдержал Кирилл, ты же понимаешь… Это не значит, что я не уважаю… что я не помню…
Дед медленно покачал головой.
— Я, внучек, многое понимаю. Понимаю, что молодежь нынче другая. Понимаю, что велосипед — это важно. Он помолчал. Но я не понимаю одного. Как можно стыдиться памяти? Не самого парада, этого марширования… а просто памяти. На один день забыть про себя и вспомнить про них.
Этот тихий вопрос прозвучал громче любого обвинения. Кирилл не нашел что ответить.
Утро девятого мая выдалось солнечным, ясным и предательски прекрасным. Кирилл стоял перед зеркалом в неудобном, накрахмаленном под горло подворотничке. Форма висела на нем мешком, а берцы жали. Он смотрел на свое отражение и видел не солдата, а переодетого клоуна.
— Ну вот, красавец! Радостно сказала мама, пытаясь пригладить ему вихор. Сейчас сфотографируем!
Отец, уже в полной парадной форме, смотрел на него с молчаливым одобрением. И в этот момент Кирилл понял, что не может. Просто не может надеть эту маску.
— Я не пойду, сказал он тихо, но так, что его услышали все.
— Что? У отца перехватило дыхание.
— Я не пойду на парад. Я поеду на гонки.
Наступила тишина, которую можно было резать ножом. Потом отец, багровея, сделал шаг к нему.
— Ты… ты… Он не находил слов. После всего? После того, что дед тебе сказал? Ты — позор семьи!
— Анатолий, успокойся! Испуганно вскрикнула мать.
Но было поздно. Кирилл, не помня себя, сорвал с головы пилотку, швырнул ее на пол и побежал к выходу.
— Уйдешь сейчас — не возвращайся! Прогремел вдогонку отец.
Дверь захлопнулась.
Он мчался на велосипеде по пустынным улицам. Поселок вымер, все были на главной площади. Он чувствовал себя одновременно свободным и ужасно одиноким. Гулкий треск гравия под колесами был ему и наградой, и приговором.
На карьере царило оживление. Десятки велосипедистов, яркая форма, смех, крики, музыка из колонки. Но радости он не чувствовал. Слова деда звенели в ушах: «Как можно стыдиться памяти?»
Он подкатил к старту. Его друзья уже были там.
— Кирь! Наконец-то! Давай, регистрируйся, через пятнадцать минут старт!
Кирилл молча соскочил с велосипеда. Он смотрел на трассу, которая вилась по склону, на сосновый лес на горизонте. И вдруг не видел в этом красоты. Только сейчас он увидел в этом какую-то пустоту.
Он отошел в сторону и сел на старую, покосившуюся скамейку у края поля. До него донеслись аплодисменты и торжественная музыка с центральной площади. Парад начался. Он закрыл лицо руками.
— Места заняты? Раздался чей-то голос.
Он поднял голову. Перед ним стояла девушка. Не из его школы. В простых джинсах и футболке, с небольшой фотографией в руке.
— Свободно, — буркнул Кирилл.
Она села. Помолчали.
— Ты тоже на гонки? — Спросил Кирилл для приличия.
— Нет, — она покачала головой и посмотрела на фотографию. — Я просто… гуляю. Не смогла там быть.
— На параде?
— Да. Все эти марши, эти речи… Мне кажется, они там не для этого погибали. Чтобы мы вот так, из-под палки… Она вздохнула. Это мой прадед. Он прошел всю войну. А потом любил просто сидеть на лавочке и кормить голубей. Говорил, что самое великое счастье — это тишина.
Кирилл смотрел на нее, и что-то в нем перевернулось. Она не была патриоткой в том ура-патриотическом смысле, который ему навязывали. Она была… честной.
— А я вот из-за этого с родителями разругался, — неожиданно для себя признался он. — Сбежал.
— И правильно, — вдруг сказала она. Если бы ты пошел туда из-под палки, с ненавистью в сердце — вот это было бы предательство. А так… ты просто ищешь свой путь. Свой способ помнить.
Она встала.
— Меня Аня зовут. Удачи тебе на гонках. И… не кори себя. Они воевали за наше право выбирать. В том числе, и быть несогласными.
Она ушла. А Кирилл остался сидеть, и впервые за много дней в его душе наступил покой.
Он не пошел на гонки. Он доехал до центральной площади, когда парад уже заканчивался. Он стоял в стороне от всех, в своей майке и шортах, и смотрел, как мимо него проходят колонны. Он увидел своего отца, строгого и подтянутого. Увидел Марью Ивановну, сияющую от важности момента. Увидел Витюху с флагом.
А потом он увидел деда. Тот сидел на скамейке у памятника, один. Кирилл подошел и сел рядом.
— Прости, дед.
Дед повернулся к нему. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования. Была только усталая мудрость.
— Ничего, внучек. Главное — ты пришел. Не на парад. А к памятнику.
Они молча сидели, глядя на солнце, играющее в граните мемориала. Потом дед негромко сказал:
— Знаешь, твой прадед, мой отец… Он в сорок третьем в самоволку с фронта сходил. На три дня. Мать мою, пробабку твою, хоронить. Командир потом чуть его не расстрелял. Спросил: «Зачем, дурак, на рожон лез?» А он ответил: «Чтобы память была жива. Не в строю, а в сердце».
Кирилл посмотрел на деда, потом на памятник. И впервые за долгое время он почувствовал не разрыв между поколениями, а тонкую, но прочную нить, которая их связывала. Не через строевую подготовку и парады, а через что-то большее. Что-то, ради чего можно сойти с дистанции, чтобы найти свой, единственно верный путь.
Он не выиграл гонку. Но он выиграл нечто большее. Он обрел свое, личное, девятого мая. Без барабанов и знамен, но с тихим пониманием в сердце.