Катей я всегда гордилась. Моя девочка к тридцати двум годам стала врачом, обзавелась квартирой в приличном районе, нашла себе хорошего мужа. Мы с ней были близки - звонили друг другу чуть ли не ежедневно. Так что на день рождения я поехала с радостью.
Дорога из нашего городка в областной центр казалась короткой - я все предвкушала встречу. В сумке у меня лежали золотые сережки, о которых Катя давно мечтала. Уже представляла, как дочка обрадуется, как мы усядемся на кухне с чаем и будем болтать до ночи, как бывало раньше.
Дверь мне открыл зять Игорь.
«Здравствуйте, Нина Петровна! Проходите, проходите!» - он взял мою сумку и проводил в прихожую.
Я разделась и пошла в гостиную. Там уже собрались гости - коллеги Кати, друзья, соседи. Дочь суетилась на кухне, накрывая на стол. Увидев меня, она расплылась в улыбке.
«Мама! Наконец-то! Я уже волновалась, что ты опоздаешь!»
Мы обнялись крепко. Сердце мое было полно счастья. Моя девочка стояла передо мной - красивая, состоявшаяся, довольная своей жизнью.
«Помочь тебе?» - спросила я.
«Да что ты, мам, ты же гость. Иди лучше к остальным, посиди в зале. Я тут быстро управлюсь».
Я прошла в гостиную, осмотрелась. Стол накрыт красиво, везде цветы, шарики развешаны. Катя праздники всегда любила устраивать. На стенах фотографии - со свадьбы, с моря, семейные.
А потом я увидела одну фотографию, и меня будто льдом окатило.
На столе, между другими рамками, стояла большая цветная карточка с пожилой женщиной. Ей было под семьдесят, наверное. Седые волосы уложены аккуратно, глаза карие, добрые, улыбка мягкая. Одета в синий костюм, в руках белые розы.
Я эту женщину в глаза не видела никогда.
Рядом с фотографией стояла маленькая рамочка с надписью «Любимой бабушке». Я растерянно взяла фото в руки. Может, это бабушка Игоря? Но почему тогда надпись «любимой бабушке», а не «памяти бабушки» или что-то в этом роде? И почему фото стоит так заметно, на самом видном месте?
Катя вошла в комнату с подносом салатов.
«Мам, ты чего стоишь? Садись к столу».
Я показала ей фотографию.
«Катюш, а это кто?»
Дочь замерла на мгновение, потом опустила поднос.
«Это моя бабушка», - сказала она просто.
У меня земля ушла из-под ног.
«Какая бабушка, Катя? Моя мама пятнадцать лет как умерла, тебе семнадцать тогда было. А мать твоего отца вообще до твоего рождения не дожила».
Катя глянула на меня так странно. Жалость в глазах была, вперемешку с виной.
«Мам, давай не сейчас, ладно? У меня гости. Мы потом поговорим».
«Нет, не потом! - я чувствовала, как внутри нарастает паника. - Я хочу знать сейчас. Кто эта женщина?»
Гости начали оборачиваться на нас. Катя взяла меня за руку.
«Мама, пойдем на кухню».
Мы сели за маленький кухонный столик. Катя налила мне воды. Руки у меня тряслись.
«Говори», - потребовала я.
Дочь вздохнула.
«Это Валентина Семеновна. Она... мама, это действительно моя бабушка. Биологическая».
Я не поняла.
«О чем ты говоришь? Катя, я твоя мать! Моя мама - твоя бабушка! Какая еще биологическая?»
Катя закрыла лицо руками.
«Мам, ты моя мама. Ты вырастила меня, ты всегда была рядом. Но... я не твоя родная дочь».
Слова повисли в воздухе. Я смотрела на нее и не могла поверить в то, что слышу.
«Что?»
«Прости, мам. Я думала, ты знаешь. Я всегда думала, что ты знаешь, но просто не говоришь об этом».
«Катя, о чем ты говоришь?! Я тебя родила! Я помню каждую минуту! Двадцать часов родов, ты появилась на свет под утро! Я держала тебя на руках, кормила грудью!»
Дочь покачала головой.
«Нет, мам. Ты меня не рожала. Меня родила другая женщина. А ты... ты меня удочерила. Когда мне было три дня».
Комната закружилась. Я схватилась за стол, чтобы не упасть. Это бред. Это какой-то кошмар.
«Кто тебе такое сказал?» - прошептала я.
«Валентина Семеновна. Моя биологическая бабушка. Мы встретились год назад».
Год назад. Целый год моя дочь знала какую-то правду, которую от меня скрывала.
«Как вы встретились?»
«Она нашла меня через социальные сети. Написала, попросила встретиться. Сначала я не хотела, думала, что это мошенница. Но она прислала документы. Свидетельство о рождении моей... моей биологической матери. Справку из роддома. Фотографии».
«И ты ей поверила? Просто так?»
«Я сделала ДНК-тест, мам. Она действительно моя родная бабушка».
Я встала и подошла к окну. Мне нужно было на что-то опереться, иначе я бы точно упала. В голове был полный хаос.
«Где твой отец?» - спросила я глухо.
«Папа в командировке. Вернется послезавтра».
«Он знает?»
«Да».
«И давно?»
Катя помолчала.
«С самого начала. С того момента, как мы с ним поженились и я начала оформлять документы. Я увидела в своем свидетельстве о рождении странные пометки. Начала разбираться. Папа тогда все мне рассказал».
Значит, все в курсе были. Все, только не я. Муж знал и молчал. Дочь знала и молчала. А я одна, дура дурой, жила в своем придуманном мире, думала, что у меня семья есть.
«Почему не сказала мне?» - я повернулась к Кате. - «Почему молчала одиннадцать лет? С двадцати одного года, как замуж вышла!»
«Я боялась сделать тебе больно, мам. Ты всегда была такой ранимой, такой... Я не знала, как ты отреагируешь».
«А как я должна была отреагировать?! Радоваться, что меня всю жизнь обманывали?!»
«Тебя никто не обманывал! - Катя тоже встала. - Ты моя настоящая мама! Ты меня вырастила, ты была рядом всегда! Что меняет какая-то биологическая связь?»
«Все меняет! - я чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. - Получается, все эти годы я растила чужого ребенка? А мой... а где мой настоящий ребенок?»
Катя побледнела.
«У тебя никогда не было другого ребенка, мам».
«Откуда тебе знать? Вдруг я родила, а мне сказали, что ребенок умер? Вдруг меня обманули?»
«Мама, ну послушай меня». Катя шагнула ко мне, хотела обнять, но я отстранилась.
«Не надо. Скажи мне правду. Всю, как есть. Где моя настоящая дочь? Кто она?»
«Мама, у тебя не было своих детей», - Катя говорила тихо. - «Валентина Семеновна рассказала мне, что ты не могла родить. Какие-то проблемы со здоровьем были после операции в молодости. Вот вы с папой и решили ребенка удочерить».
Я стояла, а мир вокруг меня разваливался на куски. Воспоминания начали всплывать, одно за другим. Обрывки разговоров, которых я не понимала тогда, в девяносто третьем году.
Мама моя говорила: «Нина, ты точно справишься?»
Муж повторял: «Главное - любить ее. Она будет нашей».
Врачи в роддоме избегали моего взгляда.
Я тогда списывала все на послеродовую депрессию, на усталость. Но ведь были странности. Я не помнила сам момент родов. Помнила только, как мне дали подержать завернутого в одеяльце младенца. «Это ваша девочка», - сказала медсестра. И я поверила. Поверила, потому что хотела верить.
«Почему папа мне не сказал?» - я смотрела на Катю, ожидая ответа, который все объяснит.
«Он обещал твоей маме. Перед ее смертью. Она взяла с него слово, что ты никогда не узнаешь. Она считала, что так будет лучше для всех».
«Лучше для всех», - горько повторила я. - «А для меня?»
«Мам, пойми. Папа думал, что раз ты сама не вспомнила, то, может, так и надо. Что твоя психика заблокировала те воспоминания, защищая тебя».
Значит, это я виновата. Это моя психика виновата. Это я была слабой и не смогла принять правду.
«А кто твоя настоящая мать? Где она?»
Лицо Кати стало печальным.
«Она умерла. При родах. Ей было всего двадцать лет. Вот ее мать - та женщина на фотографии - Валентина Семеновна и есть».
«И что она от тебя хочет? Денег?»
«Мам, как ты можешь так думать?! - Катя возмутилась. - Она просто хотела увидеть внучку. Свою единственную внучку. Ее дочь умерла, муж умер пять лет назад. Она совсем одна. Неужели это так ужасно - хотеть увидеть кого-то из своей семьи?»
«А я-то думала, что я - твоя семья», - я почувствовала, как слезы текут по щекам.
«Ты и есть моя семья, мам! - Катя схватила меня за руки. - Ты самый главный человек в моей жизни! Но Валентина Семеновна... она тоже часть меня. Часть моей истории. Я не могу просто отвернуться от нее».
«Значит, ты выбираешь ее? Чужую бабку вместо матери, которая тебя растила?»
«Это не выбор! Почему ты заставляешь меня выбирать?!»
«Потому что я так решила!»
Я схватила свою сумку и направилась к выходу. В гостиной гости замолчали, услышав наш разговор. Всем было неловко.
«Мама, не уходи! - Катя бежала за мной. - Давай поговорим нормально!»
«Говорить не о чем. Поздравляю тебя с днем рождения. Живи, как знаешь. С бабушкой своей».
Я хлопнула дверью и выбежала на лестницу. Слезы застилали глаза. Я споткнулась, чуть не упала. Села на ступеньку и разрыдалась.
Тридцать два года. Тридцать два года я была мамой. Просыпалась по ночам, когда Катя плакала младенцем. Лечила ее от ветрянки. Учила читать и писать. Провожала в первый класс. Переживала из-за первой двойки. Ревела, когда она уходила в институт. Гордилась, когда она стала врачом. Радовалась ее свадьбе.
И все это время я не была ее настоящей матерью. Я была просто женщиной, которая взяла чужого ребенка.
Я вернулась домой на следующий день. Муж встретил меня на пороге. По лицу его я поняла, что Катя уже все рассказала.
«Нина, давай поговорим», - начал он.
«Не хочу разговаривать. Ты мне тридцать два года врал. Чего тут говорить?»
«Я не врал. Я просто молчал».
«Это одно и то же».
Я прошла мимо него в спальню и закрыла дверь. Легла на кровать и уставилась в потолок. Хотелось плакать, но слезы уже закончились.
Через несколько часов в дверь постучал муж.
«Нина, открой. Пожалуйста».
Я не ответила. Он постоял немного и ушел. Я слышала, как он звонит по телефону. Наверное, Кате. Рассказывает, что я заперлась и ни с кем не хочу говорить.
Так прошло три дня. Я выходила из комнаты только в туалет и на кухню, когда мужа не было дома. Ела через силу. Спала плохо. Постоянно прокручивала в голове одни и те же мысли.
Зачем мне вообще все это надо было? Зачем я взяла чужого ребенка? Почему не усыновила официально, чтобы хотя бы знать правду? Почему устроили этот обман?
На четвертый день вечером в дверь позвонили. Я не пошла открывать. Муж открыл. Я услышала женский голос. Незнакомый.
«Здравствуйте, я Валентина Семеновна. Простите, что пришла без приглашения».
Я замерла. Это она. Та самая бабушка.
«Проходите», - муж впустил ее в дом.
Я выглянула из спальни. В прихожей стояла та самая женщина с фотографии. В руках у нее был букет ромашек и маленький пакет.
«Где Нина Петровна?» - спросила она.
«Она... она не хочет ни с кем разговаривать».
«Можно я попробую?»