Пахло озоном, мокрым асфальтом, канализацией и ванилью. Ванилью — от ларька с мороженым, канализацией — из кустов Городского ада. О том, куда попадал всяк входящий в парк, сообщала вывеска над воротами. Администрация периодически предпринимала попытки вернуть на законное место букву «с», приваривала, прикручивала её к соседним, но от силы через пару дней умельцы опять утаскивали часть вывески, и сад вновь становился адом. Продолжалась эта история не один десяток лет и подхватывалась не одним поколением — парк был самым старым в городе. Правда, сейчас сюда приходили в основном собачники, любители заброшки и парочки в поисках приличного (с натяжкой, но всё же), уединённого места.
Палатка с мороженым недалеко от центрального входа уже долгие годы оставалась единственным работающим объектом инфраструктуры.
Крались сумерки, накидывая мягкий туман на мир. Казалось бы, парк затих и засыпает до утра, но через час подтянулись парочки и романтики, не боящиеся ни сырости, ни темноты. Позже ушли и они.
Тогда со стороны одной из боковых аллей, почти полностью заросшей, но ещё хранившей память об асфальте, вышла дама, сухощавая, немолодая уже, с ярко прорисованными стрелочками и одетая, будто накинула на себя всё, что было в шкафу. А было всякое: яркая длинная юбка, вязаная кружевная накидка, доставшаяся, судя по виду, от бабушки, шаль в стиле оренбургских платков. Странно это выглядело. Дама подошла к палатке, остановилась и молча посмотрела на продавщицу, невысокую женщину с тщательно уложенными локонами. Та улыбнулась, похлопала себя по бокам, кивнула подошедшей и уже на ходу поблагодарила:
— Томочка, спасибо тебе большое, что подменяешь. Да из наших и вряд ли кто заглянет уже.
Томочка кивнула. Зашла за прилавок, закрыла крышку, выпустила дневную сменщицу, села на старый стул и приготовилась дремать. Не тут-то было. Прямо перед прилавком спрыгнул дед в телогрейке, выпрямился, потянулся, хрустнул косточками-веточками.
— Ты что это так рано, а, Михалыч?
— Та чтот не спится, милая. Мороженки дай.
— Брусничного?
Лесовик закивал и угукнул, чтобы наверняка. Кикимора за прилавком неспешно поднялась, заглянула в холодильник.
— Не спится, так сам бы тут постоял. А то всё Томочка да Томочка. А я, между прочим, Тамия, и продавцом подрабатывать не нанималась, тем более мороженым торговать. Тиной вот болотной можно бы, я в ней хоть разбираюсь. Дефицит опять же…
— Ну что ты, милая. Можно ж и тиной, только ж спрос на неё ведь не тот уже, правда? Зато тут в курсе всего, что вокруг делается, говорят что. Да и зарплата ж не лишняя. Не волнуйся, Томочка. Не переживай. А мороженка у тебя вку-у-усная. Получше тины будет.
Вздохнув, Томочка-Тамия взяла горстку монет, протянула Михалычу мороженое. Лесовик взял с улыбкой и неспешно пошёл к скамеечке. С кикиморой он общий язык всегда находил, ещё до того, как город вырос, до того, как они в этот парк перебрались. Провёл рукой по деревянным доскам, сел. С цивилизацией этой глаз да глаз. Когда-то, помнится, он и сам горазд был пошутить над путниками. Но теперь с шутками и администрация парка да коммунальные службы справлялись неплохо. Вот на той неделе лавочки покрасили, только никаких табличек не сделали. И краска, видимо, хорошая была — без запаха. Люди садились, вставали, кто замечал — ругались. Да и не только люди, что уж скрывать. Оборотень вон сторожа обрычал, что не предупредил. Так то они ладят обычно. Наблюдать было забавно. А вот испачкать новые штаны не хотелось, им и двадцати лет то нет ещё. Поэтому Михалыч проверил, а уж потом сел и стал мороженое распаковывать.
Проснулись и блуждающие огни, рассыпались по кустам, замерцали. Кто-то из них ещё помнил, как водили людей по чаще, но больше молодых было, которые разве что пьяных к дальней калитке заманивали, за которой вытрезвитель. Огни хотели посмотреть, что там, за парком, между высоких каменных исполинов, но было страшно потеряться в незнакомом, и неуютно одним. «С чужими опасно», — говорили старшие, — «а вдруг заведут не туда?». Свои же в город выбирались редко, всё обещали как-нибудь взять на экскурсию, но то одно, то другое, да так и не складывалось…
Кикимора привычно засмотрелась на узоры света между ветвями, а потом также привычно прикорнула.
Заскрипели закрывающиеся ворота старыми петлями. Охранник посмотрел, что это так рано ночная смена заступила, но ничего не сказал. Сами разберутся.
***
Тем временем панельки около Городского сада жили своей жизнью. В одной из них — не видавшей капремонта девятиэтажке — окна как раз выходили на ту часть парка, где располагались аттракционы. Не работали они лет как десять. Только ржавые остовы тихонько покачивали на ветру металлическими лапами. Если уж совсем честно, иногда школьники на спор залазили сюда посидеть на качелях и сделать несколько фотографий. Да лесовик, бывало, потихоньку запускал небольшую карусель, низкую, прикрытую деревьями и потому с улицы и из окон невидимую. Для забавы этой Михалыч регулярно покупал масло в строительном магазине неподалёку. Кататься любили, правда, только он и юный метаморф Валечка, ну и ладно. Негромкое гудение даже в тихую ночь не вызывало вопросов, списываемое то на ветер, то на объездную, проложенную пару лет назад за районом. Эта ночь тихой не была.
— Ты на себя посмотри! — в квартире на одном из верхних этажей дома, точнее было непонятно, набирал обороты скандал, — Вечно со своими машинами. Вот я тебе говорила, да кто бы слушал!
— Мам, ты чаю хочешь? — голос гораздо тише, как будто уставший.
— Что мам, что мам?! Вон Петя уже квартиру купил. А ты всё снимаешь.
— Петя старше.
— Петя умный. Знает, чего хочет. Не сомневается.
— Я тоже знаю.
— Не знаешь! — ещё громче.
— Мам, я всегда рад тебя видеть, но давай сменим тему.
— Боишься со мной говорить? Правду слышать не хочешь?! А мог бы уже давно в Москве где-нибудь работать, или в Америке. А ты со своими моторами возишься.
— Не только моторами, я рассказывал. Стопятьсот раз уже объяснял, что мне интересно.
Михалыч и Валечка, невольно заслушавшиеся диалогом, переглянулись. Валечка предположил:
— Задумалась?
— Ты подожди, подожди…
И действительно, в следующей фразе возмущения оказалось даже больше, чем в предыдущих, и слышно её было лучше:
— Опять молчишь?!
— Мам, я же говорил. Мне нравится то, чем занимаюсь сейчас. Заказов много, мы планируем открыть ещё один сервис.
— Ерунда! Ни одна нормальная женщина с тобой жить не захочет!
— При чём здесь это?!
Тем временем самолёты в карусели делали круг за кругом, а вместе с ними лесовик и метаморф. Блуждающие огоньки изображали шлейф кометы в хвосте самолёта.
— Кричат... Зачем кричат? Такая ночь хорошая. Звёзды видно, — Валечка вообще любил смотреть на звёзды.
— Тебе рассказать или так, без интересу интересуешься?
— Расскажи. Ты плюща к ним пускал? — плющ был излюбленным шпионом Михалыча. Ловким, гибким, незаметным.
— Пускал, пускал... Так мама. Слышишь же поди. Волнуется. Она то хотела, чтобы сын айтишником стал. Уехал в большой город, она так и говорила, что вот подрастёт, умный он у неё, обязательно в столицу работать позовут, а то и дальше. А он всё с машинами, мотоциклами. Она его учиться отправила. Так учился, а в сервис ходил — работать. Свой открыл потом. Они там что-то очень интересное с машинами делают, плющ про чипы рассказывал, про разгоны да обдувы, как можно из, — тут Михалыч с сомнением посмотрел на Валечку, слушающего его внимательно, — из ерунды всякой конфетку сделать. Но плющ не всё понял, а я по его словам тем паче. Квартиру вот эту парень снимает. Раньше то с родителями с другой стороны жил. Да вот всё оправдывается. Хотя его тут полдома знает. Раньше то многим с машинами помогал. Сейчас уже выбирает, специализировался, ага. Ему бы в себя заглянуть, да…
— А я и не слышал особо… Чтобы раньше ругались.
— А он тихий, Саша то, парень этот. С мамой не спорит обычно.
— Так а сейчас то ругаются чего?
— Сейчас она покупателя на мастерскую эту их нашла. Или он её нашёл, уж не знаю. В том доме ремонт делали, весь плющ порубили, изверги. Я им за это пульт от их этого устройства, которое люлькой называют, спрятал. Весь день искали, — лесовик захихикал, потом продолжил, — Ну и встречаться со знакомыми мамы, детьми знакомых, соседками парнишка не хочет, значит. Но это так, это тема не новая у них, в довесок.
— А она?
— Настаивает.
— А он?
— Оправдывается.
— Зачем?
— Так мама...
Помолчали. Спор в доме продолжался, набирал обороты, но шёл по кругу. Ничего нового. Потом на голоса наложилась музыка из другого окна, медленная, успокаивающая.
— Ладно, неча. Слушать их. Научат тебя… Своих лучше слушай, — лесовик выпрыгнул из самолётика.
— Ты же слушаешь, — Валечка последовал за ним, от избытка мыслей и дум забывая удерживать постоянное лицо.
— Я плющ выгуливаю.
Ближе к полуночи послышался звон посуды, хлопнула дверь, а через несколько минут из подъезда вышел парень. Вышел и направился прямиком к ограде парка, за которой виднелись качельки-карусельки. Там в ограде был лаз, через который и выходили ночные обитатели в город. Лес расступался по команде. Движение и вылезавшие из кустов люди (которые, строго говоря, людьми не были, но проверить никто не спускался) незамеченными остаться не могли, кто-то из жителей всё той же панельки напротив увидел проход, и с той стороны им тоже стали пользоваться, в основном те же школьники.
Михалыч повернул голову на треск. Кусты ходили ходуном, деревья волновались. Гостей всегда было слышно. Хорошо, что карусель уже вырубил. И можно было не пускать, закрыть ажиной колючей путь, да к чему? Всё развлечение.
Под свет луны выбрался парень. Остановился, посмотрел наверх, ища луну. Но луны не было, были тучи.
— Я не трус. Было бы чего бояться… — тихо сказал, пробурчал даже, взъерошил волосы и пошёл по дорожному крошеву к центральной аллее.
Около старого фонтана остановился, не дойдя немного до палатки с мороженым, и, проигнорировав скамейки, сел на землю.
Тамия замерла за прилавком. Из аллеи, откуда пришёл человек, тихо выступил Михалыч. Что-то шерстяное боднуло кикимору под руку — оборотень пришёл посмотреть представление. Огоньки замигали новенькой подсветкой на старом дубе. Зрители собираются.
Парень разговаривал. Пусть и не с ними, а сам с собой, но перебивать зачем. Можно и послушать.
— Зачем я сюда пришёл? В парк этот? А куда идти ещё? Подумать бы спокойно…
Ничего нового.
Минут через десять лесовик стал засыпать, загрустили огоньки, и кикимора решила разрядить обстановку:
— Молодой человек!
Парень подпрыгнул и закрутил головой.
— Мороженого не хотите?
— К-какого мороженого, ночь же, парк закрыт… Вы тут откуда?
— Так я… дежурю. Чтобы не шастали, значит, всякие. Ну и продать могу, если очень надо.
— Что продать?
— Мороженое, молодой человек, — вздохнула Томочка.
— А… сколько стоит?
— Двести. Наличными только, уж прости, терминал сломался.
— Дорого что-то...
— Ночь. А тебя как зовут, касатик?
— Саша, — удивлённо посмотрел на женщину.
Та хихикнула:
— Прости, нахваталась от подружек городских.
Саша совсем потерял логику:
— Аа.. А вы из деревни?
— Ну тут недалеко.
Тем временем оборотень аккуратно выглянул из-за прилавка. Саша наклонился было, чтобы погладить. Волк отпрыгнул.
— Эта тварь не готова к взаимодействию, — тихо прокомментировала кикимора.
— Что? — Саша опешил.
— Да, не готова, видишь, пёсик с тобой разговаривать не хочет, не в настроении, — кикимора посмотрела вслед скрывшемуся уже в тенях волку.
Саша пожал плечами и полез искать наличные по карманам:
— Как вы тут без света?
— Ты заметишь только то, что подсветит луч. И это будет лишь часть картинки. Зачем? После яркого света не видишь ничего вокруг.
— Я и так не вижу…
— Так приходи днём погуляй. А пока на, — кикимора протянула мороженое, — шоколадный пломбир. Деньги завтра отдашь, сменщице.
Саша пожал плечами. Взял мороженое. Двинулся было к скамейке, но отвлёкся на засветившиеся деревья. Балующиеся огоньки походили на праздничную иллюминацию, окутавшую аллею, что вела вглубь чащи. Да, заработала она после полуночи, и подсветка была только вдоль одной из множества дорожек, будто вела куда-то. Но ведь и не такое бывает, кто поймёт эти городские службы? Саша их понимал не всегда. А праздника хотелось, было интересно, почему осветить решили именно эту дорожку. Да и делать что-то надо. Сидеть на лавочке в центре парка неподалёку от круглосуточного (надо же, и не знал раньше, что здесь есть такой) ларька казалось неуютным и странным. Саша вообще раньше думал, что парк закрывается на ночь, потому и полез старым детским лазом. А тут — ларёк. И огоньки… Саша пошёл к свету.
Лесовик тем временем жаловался к кикиморе:
— Вот куда огоньки-то понесло, а, Томочка?
— Скучно им.
— А к вытрезвителю зачем? Этому-то не надо ж вроде?
— Не надо. Ну а какая разница, в какую сторону?
— Не скажи… Вот нет чтобы туда его… Обратно, значит, к дому. Погулял и хватит. У него и так впечатлений на сегодня полна головушка. И ты хороша! Нет бы выпроводить поскорее. Зачем ему мороженое?
— Ну, видишь, у человека проблемы с самооценкой.
— Да может он вообще… Того… Маньяк!
— Ой, ну ты же знаешь, что нет. Ты же со своим плющом тут всё про всех окрестных жителей знаешь. Если бы чужой был или ещё что — давно бы панику поднял.
— Скрытый? Маньяк.
— Ну коли скрытый — придушишь корешками немного, делов то. Будто в первый раз. Сам говорил, де тебе скучно.
— Корешками, говоришь, — лесовик сделал вид, что задумался.
— Ой, Михалыч, ну что он тебе сделает? Травку потопчет? Так она ещё не проросла толком.
— Да пусть попробует… Ишь ты, проблемный… Нет уж, глаз да глаз нужен. Травку… А она между прочим так-то прорастает уже!
***
Саша тем временем шёл сквозь ночь вперёд вдоль подмигивающих огоньков на деревьях, неспешно откусывая по кусочку от мороженого, и бормотал:
— Я не трус. Надо разобраться в себе. Вон даже Петя, чтоб ему. Петя молодец. Я же не буду рассказывать, как его достало всё. Петя вон рояль купил, Собачий вальс вечерами вспоминает как играть. Но рассказывать… Получится, что оправдываюсь. Да и Петю подставлю. Надо просто посмотреть в лицо своим слабостям, и ударить по ним. Может, действительно уехать? Тогда… — тут огоньки то ли наигрались, то ли ещё что, и свет погас. Аллея погрузилась в ночную темноту, по-летнему густую, хоть и весна.
— Ненадолго электричества хватило, — прошептал Саша, озираясь вокруг. Тени танцевали среди веток, подсвеченные луной, существовавшей где-то далеко и высоко, отгородившейся от одинокого человека переплетениями крон старых деревьев. Саша сделал шаг, споткнулся о валявшийся сучок. Тонкий и хрусткий, он переломился под ногой. А чуть дальше — уже ветка посерьёзнее, тяжёлая на вид. Её Саша и поднял на всякий случай. Махнул пару раз. Улыбнулся, покачал головой, переложил в левую руку, чтобы укусить потёкший пломбир. Уже размокший вафельный стаканчик, а внутри почти молочный коктейль. Но всё равно вкусно.
— Ну и что я тут забыл? — опять проговорил человек сам себе. Кто-то фыркнул из подлеска, соглашаясь.
Саша глянул на кусты, перевёл взгляд на небо в поискан источника света. Облако как раз пробежало луну, вокруг стало чуть светлее. Неподалёку раздался вдохновенный мелодичный вой.
Саша вздрогнул.
— Так. Видимо, это тот пёс. Ну, воет себе на луну. Мало ли, какие у кого причины на луну повыть. Может, я бы тоже повыл, — тихо вслух подбодрил себя. Вздохнул, улыбнулся, развернулся в сторону выхода и упёрся взглядом в лицо. Тёмное, зыбкое. Моргнул — нет. Чёткое лицо напротив, знакомое. И вокруг огни. Видно хорошо. Его лицо, Сашино. И Саша ударил. Со всей силы, то ли всхлипнув, то ли прорычав. Отпрыгнул.
Фигура напротив рухнула. Саша застыл. Из деревьев выскочил Михалыч, бросился к лежащему на земле, упал на колени, стал слушать сердце. Глаза на Сашином лице смотрели, не мигая. Потом поплыли, стали смазываться.
— Ты как? Живой? Болит где? — лесовик поднял голову и крикнул громко, — Тамия, быстро сюда, да с телефоном! — наклонился обратно.
— Ж-живой, — проговорил лежащий парень, приподнимаясь, — Нормально всё.
— Какой нормально? Шта творится! Мокрое же на лице, — лесовик ощупывал голову человека, уже не так и похожего на Сашу, вертел её аккуратно из стороны в сторону. Парень облизнулся:
— Ага. Мокро, липко. И вкусно, — мотнул головой, — Всё, хватит уже, Михалыч. В порядке я. Но рука тяжёлая была… Только нос побаливает. Сейчас поправлю, — лицо окончательно поплыло, пошло рябью.
— А кровь, Валь? Огоньки, чтоб вас! — капельки света выпрыгули из-за веток и камней, приблизились, мигая, засветили на пострадавшего. Часть кружилась вокруг, то подлетая, то отлетая, волнуясь. Валя вздохнул:
— Ну в основном тут мороженое… Шоколадное, судя по всему. Хорошо, не палкой. Неожиданность — наше всё. Грязный теперь только…
Лесовик повернулся к так и стоявшему неподвижно Саше:
— Ты идиот? Палку брось.
Прибежала кикимора, огляделась быстро, глубоко вдохнула, выдохнула, достала из кармана на юбке пузырёк, глотнула.
Саша отпустил палку, та упала с глухим стуком рядом на побитый асфальт. Спросил:
— Эт-то кто?
— Метаморф. А ты бы ещё посильнее ударил, да дубиной. Жил бы тут, пока Валечка в твоём облике в больнице лежал. Один. Среди людей. У, дурак, — лесовик замахнулся на Сашу, но тот даже не дёрнулся. Только Томочка покопалась опять в кармане, достала ещё одну колбочку и протянула Михалычу. Тот в себя опрокинул залпом, кхекнул. Саша проводил взглядом пустой пузырёк, убранный обратно в юбку кикиморы:
— Простите, а можно мне тоже?
— Нельзя, — покачала головой Тамия.
— Извините. Мне правда жаль. Я… от неожиданности. И темно было.
— Отравишься. Поэтому нельзя. А извиняйся вон, перед Валей.
Валя уже встал и слушал разговор, ощупывая аккуратно нос. По лицу с нечёткими, смазанными чертами стекало мороженое.
Саша достал из кармана упаковку бумажных платочков, протянул Вале:
— Вот, только они сухие, лучше бы влажные, конечно…
— Спасибо. Сухие тоже лучше, чем рукавом будут.
— Я прошу прощения, не хотел вас ударить. Правда. Если чем помочь, скажите, пожалуйста, — запнулся, — Только зачем вы подкрадывались? И зачем… Почему с моим лицом?
Лицо метаморфа смазалось окончательно. Ответил успокоившийся почти, то ли от настойки, то ли от того, что со всеми почти всё в порядке, лесовик:
— Баловались они. С огоньками. Скучно, значица. Развлечений мало, а мозгов и того меньше, — зыркнул на Валечку. Тот проговорил тихо:
— Простите...
— А я думал, это знаки, — после паузы сказал Саша, смотря под ноги, — Взгляни проблеме в лицо, всё такое…
Тамия вздохнула:
— Проблеме то конечно, надо бы и взглянуть. Но ты то себя увидел. Взглянул. И палкой. Себя то зачем?
— Вот если б себя, тады ладно, — перебил Михалыч, — Делай с собой что хочешь. Так он же ж Валечку! Э-эх. Ладно. Знаки то они, конечно, знаки. А вот какие, это уж ты сам решил. Огонькам гулять хочется, вот и бесятся. А в город выпускать опасно, за ними присмотр нужен. Кто в курсе, поймёт, а остальным не след.
— Вы меня простите. Хотите, я вашим… Э… Огонькам завтра вечером экскурсию проведу? По городу. Выходные как раз. Чтобы скучно не было. И вам, — посмотрел на Валю, — если хотите. Только вы… Ну, как-нибудь, чтобы не пугать никого, можете же выглядеть?
Метаморф неуверенно улыбнулся. Огоньки, быстро забыв о чувстве вины, стали кружиться вокруг Саши. Кикимора же, оставшаяся серьёзной, спросила:
— А не страшно?
— Да страшно ему, страшно не хочется, — вклинился лесовик, — домой идти. Там мама ночевать осталась.
— Нет, вы знаете, с этим я разберусь. Мама спит, наверное. Да и вообще — объясню, решим. Но мне правда хочется как-то загладить вину. Хоть это всё и… неожиданно, конечно.
***
Саша ушёл домой в раздумьях, Валечка и огоньки смаковали предвкушение и старались отделаться от чувства вины в одной из дальних беседок парка, любопытствующие подходили за деталями суматохи и уходили без информации, но большей частью с мороженым. Торговля у кикиморы шла, пузырьки заканчивались. Часа через два у палатки с мороженым опять остались только Тамия и Михалыч.
— Доигрались… Что пять лет, что сто пять, всё туда же… Может, надо было его того…
Тамия отвечать не стала, приподняла бровь молча:
— ?!
— Корешками, или той же палочкой. Не совсем. А потом сказать, что примерещилось, от удара то.
— А если бы у Валечки была травма? Мы бы двоих Александров скорой сдавали, одинаковых? И как бы объясняли потом?
— Я думал, тебе жалко-то его.
— А чего его жалеть? Всё у него нормально. Вот даже ты его не того… Палочкой. И живёт близко. И не истерит не по делу. Редкость для человека. Пригодится. Хорошо. Только огням сказать, чтобы думали, куда светить.
— И то верно. Пусть приходит, под присмотром будет. Мороженка-то осталась?
