— Так ведь я самая ужасная из невесток для твоей матушки! Вот сам и поезжай, подтирай ей слюни, а я больше туда ни шагу.
Алина бросила эту фразу, как гранату, в оглушительную тишину кухни. Она даже не повысила голос. Слова прозвучали буднично, холодно и оттого еще более жестоко. Стас, только что опустивший телефон на стол, вздрогнул, будто его ударили. Его лицо, и без того бледное, стало почти серым.
— Аля, ты в своем уме? — прошептал он, глядя на нее расширенными от ужаса глазами. — Ты слышала, что я сказал? У мамы инсульт. Она… она не говорит почти. Правая сторона обездвижена. Врач сказал, нужна сиделка. Постоянный уход.
— Вот и найми, — Алина скрестила руки на груди, впиваясь пальцами в предплечья. Ее поза была защитой, крепостью, которую она выстраивала годами. — У тебя же есть деньги. Или у нее. Она же так гордилась своими сбережениями, которые копила «на черный день». Кажется, он настал.
— Какие деньги, Алин? Ты издеваешься? Все ушло на лекарства, на врачей из частной клиники… Она в больнице сейчас, но ее выпишут через пару дней. Домой. И кто-то должен быть с ней.
— Кто-то, но не я, — отрезала Алина. Она смотрела не на мужа, а куда-то в сторону, на сиротливо мигающий индикатор посудомойки. Закончила цикл. Чистые тарелки. Чистая жизнь, которую она так старательно отмывала от чужой грязи. — Я для Тамары Игоревны — пустое место. Хуже. Я — та, что «увела ее мальчика», «раскормила до кабана», «не умеет готовить нормальный борщ, а не эту свою жижу». Я все эти годы была исчадием ада. А теперь я должна мчаться к ней, менять подгузники и ловить ртом ее благодарности? Нет уж. Уволь.
Стас обхватил голову руками. Его плечи поникли. Он выглядел раздавленным. Часть Алины, та, что все еще помнила его прежнего — веселого, легкого, влюбленного до одури, — на секунду дрогнула. Но потом она вспомнила.
Вспомнила их свадьбу. Тамара Игоревна, в своем лиловом платье, похожая на грозовую тучу, с поджатыми губами оценивала ее, Алину, с ног до головы. «Платье, конечно, скромненькое, — процедила она так, чтобы слышали все ближайшие родственники. — Но для сироты и такое — уже роскошь. Главное, чтоб человек был хороший. Хотя… откуда ж ему взяться, хорошему-то, без родительского пригляда?»
Алина тогда проглотила. Улыбнулась. Стас сжал ее руку под столом и прошептал: «Не обращай внимания, она просто волнуется».
Потом была их первая съемная квартира. Крошечная однушка на окраине. Но своя. Их гнездо. Тамара Игоревна приехала «на инспекцию» без предупреждения в субботу утром. Привезла с собой тряпки и чистящие средства, будто собиралась проводить дезинфекцию в чумном бараке.
— Ой, пыли-то, пыли! — ее палец в белой перчатке (она надела перчатку, Алина это запомнила на всю жизнь) прошелся по крышке пианино. — А ты, девочка, что же, не убираешься? Стасик мой привык к чистоте. У него от пыли аллергия может начаться.
И она начала хозяйничать. Переставила книги, отругала за «пылесборники» — милые Алине безделушки на полках, а потом открыла холодильник.
— Это что? — ее палец брезгливо ткнул в кастрюльку с супом. — Это ты так моего сына кормишь? Водичка одна. Где навар? Где мясо? Мужику мясо нужно!
Алина стояла посреди своей собственной кухни и чувствовала себя преступницей, которую поймали на месте преступления. А Стас… Стас снова взял ее за руку и сказал: «Мам, ну перестань. Аля прекрасно готовит». Но в его голосе не было металла. Была только усталая просьба. Он не защищал. Он просил оставить их в покое. Это разные вещи.
Самое страшное началось, когда они переехали в эту квартиру. Двушку. Подарок Тамары Игоревны. «Живите, дети, — сказала она тогда с великодушием королевы, дарующей подданным целое герцогство. — Только цените. Я ведь от сердца отрываю».
И с этого момента квартира перестала быть их. Она стала филиалом ее собственного дома. Она могла прийти в любой момент, у нее был свой ключ. «Я же по-тихому, проверить, все ли в порядке». Она переставляла мебель, пока они были на работе. «Так же светлее, деточка, ну что ты понимаешь!» Она выбрасывала их вещи. Однажды исчез любимый Стасов свитер — старый, растянутый, но такой уютный.
— Ой, да я его на тряпки пустила, — беззаботно сообщила она по телефону. — На нем же моль дырку проела! Что ему, в рванье ходить, моему мальчику?
Стас тогда впервые разозлился. Кричал на нее в трубку. Алина слушала и думала: «Ну наконец-то!». Но потом он повесил трубку, повернулся к ней и сказал с виноватой улыбкой: «Ну, она же как лучше хотела…»
И Алина поняла. Он никогда не изменится. Он всегда будет между двух огней, и всегда будет выбирать не ее сторону, а сторону «мира». Он будет гасить пожар, а не строить стену, чтобы защитить свой дом. Свой. Их.
И вот теперь. Финальный акт этой многолетней пьесы абсурда.
— Аля, я тебя умоляю, — голос Стаса вернул ее в настоящее. Он подошел и попытался обнять ее за плечи, но она жестко отстранилась. — Это всего на пару недель. Пока мы не найдем сиделку. Я буду приезжать каждый вечер. Помогать.
— Нет, — повторила она, и в ее голосе зазвенела сталь. — Я сказала нет. Это твоя мать. Ты ее единственный сын. Вот и выполняй свой сыновий долг.
— Но у меня работа! Важные переговоры на носу!
— А у меня, значит, не работа? — Алина горько усмехнулась. Она была успешным ландшафтным дизайнером, ее проекты ценились, у нее были сроки и обязательства. — Мои проекты могут и подождать, да? Я могу бросить все и превратиться в бесплатное приложение к твоей маме? Я не подписывалась на это, Стас. Ни-ког-да.
Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Будто все эти годы рядом с ним жила не мягкая, уступчивая Аля, а этот кремень.
— Я не узнаю тебя, — прошептал он.
— А я, кажется, только сейчас начинаю узнавать себя, — ответила она тихо. — И знаешь что? Мне эта новая я нравится гораздо больше.
Она развернулась и пошла в спальню. Открыла шкаф и достала дорожную сумку. Руки действовали сами, четко и слаженно. Футболки. Джинсы. Белье. Ноутбук. Зарядное устройство.
Стас вошел следом, остановился в дверях.
— Ты… ты куда? К ней? — в его голосе прорезалась слабая, отчаянная надежда.
Алина застегнула молнию на сумке. Посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.
— Я к подруге. Мне нужно подумать. Обо всем.
— Подумать? О чем подумать?! Аля, сейчас не время для этого! Мать при смерти!
— Она не при смерти, Стас. Ей просто нужен уход. И она его получит. От тебя. Или от сиделки. Но не от меня. Я в этом доме больше не прислуга.
Он бросился к ней, схватил за руку.
— Пожалуйста, не уходи. Давай поговорим. Спокойно.
— Мы говорили десять лет, Стас. Вернее, говорила я. А ты… ты просто просил меня потерпеть. Все, хватит. Я натерпелась.
Она попыталась высвободить руку, но он держал крепко. В его глазах плескалось отчаяние. И тут его лицо изменилось. Надежда угасла, и на ее место пришел страх, но другого рода. Липкий, животный.
— Алина, ты не можешь уйти, — его голос сорвался на шепот. — Ты не понимаешь. Ты просто не все знаешь.
Она замерла. Что-то в его тоне заставило ее замереть. Это была не манипуляция. Не попытка разжалобить. Это было что-то настоящее.
— Что я не знаю? — спросила она медленно.
Стас сглотнул. Он смотрел куда-то мимо нее, на стену, словно собираясь с духом для прыжка в пропасть.
— Эта квартира… Она не совсем наша.
Алина нахмурилась.
— В смысле? Твоя мама подарила ее нам. Есть дарственная.
— Нет, — он покачал головой, не глядя ей в глаза. — Нет никакой дарственной. Никогда не было. Она… она просто пустила нас пожить. Сказала, что оформит все позже. Когда… когда будет уверена в тебе.
Мир под ногами Алины качнулся. Десять лет. Десять лет она вкладывала в эту квартиру душу, деньги, силы. Она сама делала дизайн-проект. Подбирала мебель. Выбирала оттенок краски для стен в гостиной. Она считала этот дом своей крепостью. А оказалось… оказалось, она жила в чужом доме, на птичьих правах. И хозяйка этого дома теперь лежала парализованная, а ее единственный наследник смотрел на Алину глазами побитой собаки.
— То есть… — прошептала Алина, чувствуя, как ледяной холод сковывает ее изнутри. — Все это время… это был обман?
— Это была… подстраховка, — выдавил Стас. — Мамина. Она боялась… что ты меня бросишь и отберешь половину.
Алина рассмеялась. Тихий, сдавленный, истерический смех вырвался из ее груди. Она отобрала бы половину? Она, которая вложила в ремонт и обстановку денег не меньше, чем стоила половина этой проклятой квартиры?
— И это все? — спросила она, когда смех утих, оставив после себя горький привкус. — Ты меня шантажируешь квартирой? Думаешь, я испугаюсь остаться на улице и побегу ухаживать за твоей матерью?
Стас отчаянно замотал головой. В его глазах стояли слезы.
— Нет! Нет, не это главное! Аля, послушай! У мамы есть сестра. Двоюродная. Антонина. Они не общались лет тридцать, ненавидели друг друга. Но она единственная близкая родственница, кроме меня. И она уже знает. Ей кто-то из соседей позвонил. Она едет сюда. Из другого города. Если… если она приедет и увидит, что мать брошена, что сын на работе, а невестка сбежала… Она оформит опекунство. Она имеет на это право. И тогда… тогда она вышвырнет нас отсюда в ту же секунду. И она сделает это с огромным удовольствием. Понимаешь? Мы останемся на улице. Без всего. У нас есть только пара дней, пока она доберется...
Конец 1 части, продолжение читайте завтра в 12:00, чтобы не пропустить, нажмите ПОДПИСАТЬСЯ, это бесплатно! 🥰😊