Его звали Канакаокаланипауа. Имя это пришло к нему от ветра, который шептал его в щели бревенчатой стены, пока мальчик лежал на печи, не в силах согреться. Он не знал, что оно значит, но носил его бережно, как последнюю краюху хлеба в кармане. Люди в селе, скудные на звуки, звали его попросту Канакой.
Канака жил один в избе на краю села, где земля уже переходила в глину и тоску. Он был сирота, но не от рождения, а от жизни: родители его ушли когда-то в город за лучшей долей и не вернулись, будто растворились в серой дали, где кончается мир. Он ждал их, припадая ухом к холодной земле, слушая, не идут ли. Но земля молчала, лишь черви шевелились в сырой глубине.
Он был худой, Канака, кости его казались собранными из хвороста, а глаза горели тихим, неугасимым светом, словно он видел не то, что перед ним, а то, что осталось за спиной у всех – забытое и жалкое. Он ходил по селу и подбирал то, что никто не хотел: сломанный гвоздь, обрывок ремня, высохшую луковицу. Всё это он приносил в свою избу и складывал в угол, словно собирал разбросанные части одного большого, непонятного механизма, который, если его собрать, мог бы оживить мертвую землю и вернуть ушедших.
Он любил лошадь колхозную, старую, с вытертой шерстью и печальными, мокрыми глазами. Лошадь звали Сила. Но силы в ней не было. Канака подходил к ней, гладил ее костистый бок и шептал свое длинное имя на ухо. «Канакаокаланипауа, — шептал он, — ты слышишь, как земля стонет? Она хочет пить. А мы с тобой последняя вода». Лошадь вздыхала, и из ее ноздрей вырывался пар, похожий на душу.
Он пытался думать. Думать – это была его главная работа. Он думал о том, почему трава растет, а человек уходит. Почему от хлеба остается крошка, а от счастья только пустота в груди, будто вынули сердце и положили на его место холодный камень. Он думал так усердно, что голова его нагревалась, и ему казалось, что вот-вот он поймет главную тайну – тайну совместного житья, тайну всеобщего сиротства.
Однажды он нашел в овраге ржавый чайник. Он принес его домой, поставил на табурет и сел рядом. «Ты один, — сказал он чайнику, — и я один. Мы будем жить вместе». Он налил в чайник воды из колодца и стал ждать, когда она закипит от одной его мысли. Но вода не кипела. Она лишь медленно остывала, как остывает надежда.
Пришла зима. Холод стоял в избе недвижимый, как другой хозяин. Канака лег на печь и прижался к глиняной груди своего жилища. Он был голоден, но голод его был не простой, а душевный – он жаждал не хлеба, а того, чтобы его длинное, нелепое имя кто-нибудь произнес с лаской. Чтобы не только ветер, а человек.
Он закрыл глаза и увидел поле. На поле росла не пшеница, а тишина. И посреди поля стояли его родители, но они были из тумана, и ветер развеивал их края. Он побежал к ним, крича: «Это я, Канакаокаланипауа!» Но они молчали, потому что были из тишины.
Утром его нашел почтальон. Канака уже не дышал. Он был легкий, как пустой колос. В зажатой руке у него был тот самый сломанный гвоздь.
Люди, пришедшие хоронить его, качали головами. «Жил непонятно, — говорили они, — и имя было непонятное. Оттого, видно, и умер. Не за что было уцепиться жизни».
А ветер, гуляя по пустой избе, шептал в щели: «Канакаокаланипауа… Канакаокаланипауа…». Он шептал это имя, словно пытаясь собрать из звуков ту самую душу, что ушла, так и не поняв, зачем ее послали на эту землю – холодную, неуютную и бесконечно любимую.