И снова поводом к моей публикации послужила архивная звукозапись, сделанная в московском научно-просветительном центре «Холокост». В тот день несколько десятков собравшихся здесь людей слушали рассказ человека, который воевал рядом с трижды Героем Советского Союза Александром Покрышкиным.
Об этом советском лётчике известно достаточно много. Он сам написал около трёх десятков книг о себе и своих боевых товарищах. Вот лишь некоторые из них: «Крылья истребителя», «Познать себя в бою», «Небо войны». Его однополчане: Георгий Голубев, Константин Сухов и Викентий Карпович тоже оставили воспоминания о своём командире.
Легендарный лётчик. Больше 600 боевых вылетов. Провёл 156 воздушных боёв, сбил лично 59 самолётов, в группе - ещё 9 (и кроме того 16 сбитых им вражеских машин благородно приписал своим товарищам). Разработал и, в нарушение существовавших тогда уставов и инструкций, внедрил новые тактические правила ведения воздушного боя. Создал собственную систему боевой и психологической подготовки асов. Президент США Франклин Рузвельт сказал о нём: "Это, несомненно, самый выдающийся лётчик Второй мировой войны!"
И каждое новое свидетельство об этом бесстрашном человеке, талантливом теоретике воздушного боя интересно своими неизвестными ранее деталями. Из них, как из отдельных стежков, возникает большое полотно жизни человека.
Поэтому люди, собравшиеся 20 декабря 2006 года в небольшом зале московского центра «Холокост», очень внимательно слушали рассказ ветерана Великой отечественной войны Ильи Давидовича Гурвица.
- В марте 1942 года мы с братом решили идти добровольцами на фронт. Брата берут, ему месяц назад исполнилось 18 лет. А меня не берут – я с 1925 года. Что делать? Отправились домой, потому что очень хотели воевать вместе.
Прошло полтора месяца. За это время я в районном паспортном столе за взятку в 10 рублей купил новенький паспорт. Там было написано, что я родился 15 апреля 1924 года, ровно на год раньше - это я так попросил паспортистку, чтобы не путаться. Но мы, дурачки, не подумали о том, что у брата день рождения был 2 февраля того же года.
И вот приходим мы снова в военкомат и отдаём свои паспорта в мандатную комиссию. Первым пошёл Гриша, выходит улыбающийся. Следом иду я. Председатель комиссии крутит мой паспорт в руках, крутит, разглядывает со всех сторон, только что не нюхает.
- А вот сейчас здесь был Григорий Гурвиц, это ваш брат?
- Мой брат, мы вместе хотим служить в одной части.
- А как же это вы с братом ухитрились родиться с разницей всего в два месяца? Так даже котята не родятся. Да у тебя, сынок, паспорт-то фальшивый!
Господи, время военное, а тут подделка документов! За это ведь тюрьма! Я расплакался, стал просить, чтобы нам разрешили вдвоём служить в Красной Армии. В общем, этот председатель комиссии не стал передавать дело в милицию, паспорт забрал и записал нас обоих добровольцами в призывную команду. Как сейчас помню его фамилию, Бирюков. И нас обоих отправили в город Абдулино Чкаловской области, во 2-ю московскую школу авиамехаников спецслужб.
Какие же там были чудесные учителя. Один из них, Михаил Павлович Строев даже имел воинское звание генерала. Он преподавал нам основы тактики ВВС и ещё секретный предмет – он назывался «Устройство истребителя «Аэрокобра». Почему этот курс засекретили, я до сих пор не понимаю, но никаких учебников по американскому самолёту не было, мы зарисовывали чертежи и схемы и записывали лекции генерала Строева в специальные прошнурованные тетрадки с сургучными печатями. Они хранились в секретной части авиашколы и выдавались нам под расписку для того, чтобы мы в закрытом кабинете могли по этим лекциям готовиться к экзаменам.
В августе 1943 года мы оба с отличием выпустились из этой школы в званиях старших сержантов. А тогда действовал приказ Сталина о том, что курсантам, закончившим обучение с отличием, разрешается выбирать место службы. Мы с Гришей проглядели список вакансий и выбрали Южный фронт. Думали, что раз он южный – значит, придётся освобождать родной город Тульчин, из которого мы уехали в Москву перед самой войной, оставив дома маму.
Оказалось, что Южный фронт – это Закавказье. Попали мы с братом в 11-й запасной авиационный полк, который стоял в городе Кировобад Азербайджанской ССР. Перегоночный аэродром посреди безлюдной выжженой от солнца степной пустыни. На нём базировались американские самолёты, которые по программе ленд-лиз Рузвельт бесплатно передавал Сталину. Их везли в разобранном виде через океан из США в Иран, здесь американцы их собирали, облётывали, и уже наши лётчики перегоняли самолёты через границу в СССР.
Это были истребители «Аэрокобра», «Киттихаук» и бомбардировщики «Бостон» и «Митчелл». В сорок третьем году через этот огромный аэродром прошли две с половиной тысячи одних только «кобр», не считая других типов самолётов. И мы, авиамеханики, готовили их к передаче фронтовым пилотам: всё досконально проверяли, подтягивали, настраивали, регулировали.
Жили в землянках. Однажды ночью, когда мы спали, в нашу землянку пробрался шакал (дверь была неплотно закрыта) и сожрал мой ботинок. Резиновую подошву не тронул, а верх изгрыз своими зубами и бросил «добычу» в канаве. Я не мог пойти к старшине и попросить у него новые ботинки. Потому, что в ту ночь дневалил мой брат, который уснул на посту, из-за чего голодный шакал и смог беспрепятственно проникнуть в землянку. Если бы я показал кому-то свою растерзанную обувь, Гриша непременно получил бы взыскание – как минимум, трое суток гауптвахты.
Так я и ходил в одном драном ботинке. Обмотал его изоляционной лентой, а сверху закрасил её чёрной краской, чтобы мой самодельный ремонт не бросался в глаза. И тут за очередной партией самолётов прибыли с фронта лётчики из 9-й гвардейской истребительной авиационной дивизии. Они переучивались на американскую технику на аэродроме Аджикабул неподалёку от Баку, а забирать новенькие машины приехали к нам в Кировобад. И начальство отправило вместе с ними на фронт нас с братом, как дипломированных специалистов по ремонту и эксплуатации «Аэрокобр».
Гриша попал в 25-й гвардейский авиаполк этой дивизии, а я в соседний 16-й гвардейский. Вот с тех пор мне пришлось обслуживать самолёты командира этого полка дважды Героя Советского Союза Александра Покрышкина и двух других лётчиков-героев – Александра Клубова и Григория Речкалова.
Старший сержант Гурвиц отвечал за все электромеханические и радиотехнические устройства американских истребителей. Полк базировался в деревне Черниговка недалеко от Мелитополя, когда Александр Иванович Покрышкин попросил механиков переделать на своей «кобре» кнопки управления огнём.
На самолёте стояли четыре обычных скорострельных пулемёта, два крупнокалиберных пулемёта и мощная 37 мм. пушка. Командир полка обратил внимание, что его подчинённые возвращаются с боевого задания, израсходовав все пулемётные ленты, но с полным боезапасом снарядов. Он стал гадать – почему лётчики почти не пользуются пушкой.
Ответ оказался простым: гашетка пулемётов была расположена на ручке управления очень удобно, а вот для стрельбы из пушки американские инженеры предусмотрели кнопку под большой палец. Во время боя, когда самолёт противника всё время норовит уйти из прицела, лётчик крепко сжимает ручку управления самолётом - и большой палец ему в эти мгновения очень нужен, чтобы её не вырвало из руки. Совершая эволюции в воздухе с сильными перегрузками, лётчики даже помогают себе левой рукой удерживать управление. А тут в воздушном бою нужно отпускать эту ручку и нащупывать большим пальцем пушечную кнопку.
- Хлопцы, - попросил механиков Покрышкин, - в лётных перчатках очень неудобно её нажимать. Нельзя ли переделать весь огонь – и пушку, и все пулемёты - на одну красную гашетку? Она так хорошо расположена, прямо под указательным пальцем - как на пистолете.
Инженер полка по вооружению Яков Жмудь придумал, как изменить американскую электросхему. А перепаивать все провода и контакты он поручил Илье Гурвицу. Потом наши представители сообщили на фирму «Белл» о такой модернизации вооружения в советских строевых полках. И следующие модели «аэрокобр» уже имели специальный переключатель, с помощью которого лётчик перед боем выбирал подходящий режим стрельбы: «только пулемёты», «только пушка» или «всё вместе».
В 60-е годы прошлого века учёные даже придумали название "эргономика"для такого обозначения взаимодействия человека с механизмом (удобно-неудобно) . Но мы продолжаем рассказ Ильи Гурвица:
- В 1944 году наш полк перебазировался на аэродром Стефанешты, недалеко от Черновиц. Тогда шли бои за румынский город Яссы, только что закончилась Львовско-Сандомирская наступательная операция и началась Ясско-Кишинёвская.
3 июня мы с утра готовили самолёты к боевому вылету. Заправляли их бензином, маслом, заряжали пулемёты и пушки, проверяли моторы. А рядом на стоянке механики обслуживали американский самолёт «Дуглас». И я слышу их разговор, что он через пару часов полетит в Москву, но сделает промежуточную посадку в Тульчине, заберёт там в столицу кого-то из генералов.
Я это как услышал, сердце так заныло. Родные места, мама, от которой я с тех пор, как Тульчин захватили немцы, не имел ни одной весточки. Жива она или её немцы расстреляли, как еврейку, неизвестно. Город два месяца назад освободили, я сразу же послал туда письмо, но ответа до сих пор не было.
В семь утра подъехал грузовичок с лётчиками, они жили в деревне рядом с аэродромом. Из кабины вылезает Покрышкин и подходит к моему самолёту - он тогда уже был командиром дивизии, но продолжал летать на боевые задания.
Подбегаю к нему:
- Товарищ подполковник, машина к полёту готова! - и каким-то дрожащим, вырвавшимся из глубин души голосом, добавил. – Товарищ командир, дом рядом! Мать два года не видел. Разрешите слетать? – и показываю на «Дуглас». Это, конечно, была неслыханная дерзость с моей стороны. Командир через полчаса улетит сражаться с немецкими асами, которые тогда воевали не хуже наших. Вернётся из полёта или нет – неизвестно. А я, 19-летний сосунок, прошусь домой, к маме.
Александр Иванович смотрит на меня. Секунду, вторую, третью – мне эти секунды казались вечностью.
- Где твой дом?
- Город Тульчин, недалеко отсюда на восток. «Дуглас» там как раз будет посадку делать.
- Ишь ты, и всё-то вы, механики знаете, кто где посадку делать будет.
Он смотрит на меня, думает, думает. Наконец сказал:
- Ладно, беги к старшему лейтенанту Тупоногову, доложи, что я приказал взять тебя на борт. А назад как возвращаться будешь? Самолёт ведь тебя ждать не станет, дальше полетит.
- Доберусь как-нибудь, товарищ командир.
- Ну, смотри! Увольнительную даю тебе на сутки, оформишь в штабе, скажешь, что я разрешил.
Что тут началось! С меня стащили промасленный комбинезон, с бору по сосенке собрали новое обмундирование. Вместо ботинок с обмотками кто-то из наших ребят дал хорошие кожаные сапоги, другой достал свою гимнастёрку первого срока, на пилотку прицепили красную эмалевую звёздочку (у меня была самодельная из жести, покрашенная зелёной краской). Старшина выдал мне ради такого случая новые погоны и значок «гвардия», в штабе полка я получил увольнительный листок с личной подписью Покрышкина – они в строевой части заранее заготовлены были.
В общем, через полчаса я был полностью готов и побежал к «Дугласу».
Взлетели.
Полчаса полёта и потом 15 километров бегом от аэродрома до дома. Нашёл маму. Она была учительницей младших классов тульчинской средней школы, три года провела в местном гетто, где погибали наши земляки. Но повезло, осталась жива, хотя 6 тысяч евреев в Тульчине были расстреляны, это были местные жители и евреи, привезённые сюда из других мест. Причём, в городе немцев почти не было, там стояли румынские части.
Маму я нашёл в доме у соседки, ей тогда было всего 44 года, но я её не сразу узнал - передо мной стояла маленькая согбенная старушка. Она без слезинки в глазах подошла, положила мне руки на плечи:
- Илюша, это ты? Один? А где же Гриша?
- Мама, Гриша воюет в другом месте, а я – здесь рядом, недалеко.
Мы побыли вместе пару часов, нужно возвращаться. Она проводила меня до брамы, это городские ворота.
- Иди, Илюша и поскорее возвращайтесь с Гришей домой…
И вот за оставшиеся 18 часов мне предстояло преодолеть больше двухсот километров. И я пешком, бегом, на какой-то попутной машине, на бронетранспортёре, на санитарной телеге, один раз даже на танке - лишь бы они ехали на запад – помчался в свой полк. Ни один человек мне не отказал, все проявляли дорожную солидарность. Один подвёз на два километра и, когда ему нужно было свернуть, высадил. Второй – на три километра. Третий – на десять. Фронтовое братство.
Но мне предстояло форсировать три больших реки. Збруч, приток Южного Буга, Днестр и Прут. Через первую реку меня перевезли местные мальчишки на плотах. Через Днестр меня переправил на лодке румын за полпачки махорки, она там была дороже золота.
А вот через Прут…
Это было уже совсем рядом с аэродромом. Я подбегаю к берегу уже под вечер - а там сотни конных повозок, машин, танков, тысячи солдат. Одни едут в сторону фронта, другие в тыл. Полчаса переправа работает в одну сторону, полчаса - в другую. Где-то неподалёку гремят разрывы артиллерии, регулировщики пропускают только по приказу коменданта переправы, посторонних отгоняют в сторону. И все постоянно смотрят в небо, боятся налёта немецких бомбардировщиков.
Нашёл коменданта переправы, докладываю ему, что возвращаюсь из увольнения в свою часть, аэродром совсем рядом, прошу пропустить без очереди, очень тороплюсь.
- Ты кто такой, интеллигент? – майор так меня назвал, потому что у меня авиационные «птички» на погонах. Показываю ему свою увольнительную. Тот, едва увидел на обороте подпись Александра Ивановича, как закричит:
- Ребята, у нас здесь покрышкинцы! А ну-ка все сюда!
Специально для меня одного подняли из-под воды притопленный запасной понтон, на нём перевезли на другой берег, минуя очередь – про подвиги дважды Героя Советского Союза Покрышкина в то время знал весь Первый Украинский фронт.
В общем, ещё минут сорок бега – и вот он, аэродром. Добежал до своей стоянки уже в темноте, все наши самолёты на месте, ура! И я счастливый свалился прямо там же куда-то под брезент и заснул мёртвым сном.
Утром механики готовят свои истребители к новым вылетам, в них радиостанции нужно перестраивать на новую дежурную волну, чтобы немцы нас не засекли. А я сплю. Кто-то из ребят за меня выполнил эту перестройку. Двадцать самолётов один за другим улетели на задание, а я в это время даже не проснулся от рёва их моторов. И только теперь механик второй эскадрильи Яков Черпаков меня разбудил и на хорошем русском языке высказал всё, что обо мне думает. Он служил в полку уже шестой год, славный был человек…
Авиамеханик старшина Яков Николаевич Черпаков запомнился многим ветеранам 16-го гвардейского истребительного полка. Очень тепло описал его в своих мемуарах лётчик Герой Советского Союза Викентий Карпович.
Но у меня есть маленькая поправка к рассказу Ильи Гурвица. Он упомянул три крупные реки, через которые переправлялся на пути в родной полк. На самом деле их было гораздо больше, хотя эти водные преграды и не были такими широкими, как Днестр. Вот эти речки: Немия, Караец, Жван, Жванчик, Калюс, Смертич, Цыганка и Ничала.
В то время на фронте была очень популярна солдатская поговорка, которая на слух звучала неприлично: «Если русские напрут, то немец насерит». Дескать, когда Красная Армия выйдет к реке Прут, гитлеровцы отступят на запад к другой реке Серет.
И ещё одна географическая деталь – старший лейтенант Покрышкин впервые был сбит ровно за два года до описанных событий, летом сорок первого, как раз в тех же местах, над рекой Прут.
И вот ещё на что я обратил внимание в этом рассказе. 9-я гвардейская дивизия Покрышкина считалась элитным авиационным соединением. Здесь летали 56 лётчиков, награждённых высшей наградой СССР – медалью «Золотая Звезда». А электромеханик, который обслуживал самолёты трёх Героев Советского Союза, был обут не в сапоги (пусть даже плохонькие), а в ботинки с обмотками, как во времена Первой мировой. Очень показательная деталь, демонстрирующая небогатое материальное оснащение Красной Армии даже во второй половине Великой отечественной войны.
И последнее. Вот фраза Ильи Давидовича «двадцать самолётов один за другим улетели на задание, а я даже не проснулся». В книге мемуаров Георгия Голубева «В паре с сотым» как раз упомянуто то утро 4 июня 1944 года: «После боя группа из 20 истребителей, которую повёл лично Покрышкин, была предупреждена по радио, что аэродром Стефанешты неожиданно закрылся по погоде (туман). Поэтому самолёты взяли курс на запасной аэродром и там все благополучно произвели посадку».
Продолжение рассказа Ильи Гурвица:
- Через два месяца Александр Иванович был награждён третьей Звездой Героя Советского Союза и получил за это пятидневный отпуск в Новосибирск, где его жена должна была вот-вот родить дочку. Мария Кузьминична служила в нашем же полку в медсанчасти фельдшером, и только, когда до родов оставалось месяца полтора, она уехала к матери Покрышкина в Новосибирск. И, когда Александр Иванович после отпуска возвращался обратно на фронт, трудящиеся родного города подарили ему четыре истребителя Ла-5. Командир получил их в Москве, а лётчики нашего полка перегнали эти самолёты в Стефанешты. Один из них попал в наше звено.
Александр Иванович поручил его облётывать своему другу, капитану Клубову. Тот сделал несколько вылетов и докладывает: «Машина неплохая, но радиостанция работает отвратительно, в шлемофоне сплошной треск, ни одного слова не разобрать».
Откатили мы этот Ла-5 на дальнюю стоянку, и никто на нём пока не летал. Проходит еще месяц, и командир созывает нашу полковую инженерную знать: старшего инженера полка, инженеров всех трех эскадрилий, старшего техника по радио. И ставит перед ними задачу: «Вот стоит новенький боевой самолёт. Хороший самолет, но никто на нём не летает всего лишь потому, что радиостанция плохая. А наши лётчики уже набаловались на «кобрах» переговариваться друг с другом в воздухе, как в Москве по телефону. Поставьте-ка, братцы, на этого «лавочкина» радиостанцию с «кобры».
Саму-то радиостанцию мы переставили, это дело нехитрое. Но она на «лавочкине» стала работать так же плохо, как и наша советская. И вот почему.
«Аэрокобра» - металлический самолёт, его дюралевый корпус (как говорят радиоинженеры – «масса») экранирует все наводки от мотора. А «лавочкин» - деревянный самолёт, и все электрические разряды от системы зажигания легко проникают в радиосхему и во все провода, вызывая этот треск в наушниках.
В общем, проходит неделя, другая, но у нас ничего не получается. И вот как-то раз снова собрались все инженеры перед этим «Ла-пятым», спорят, что можно сделать. Появляется командир:
- Ну и что за дворянское собрание тут у вас?
Ему объясняют проблему, невозможно, дескать, на деревянном самолёте экранировать радиостанцию. Александр Иванович обошёл «лавочкина» с одной стороны, с другой, заглянул в отсек с радиостанцией, покрутил там головой, осматривая внутренности самолёта. Потом обращается к старшему технику нашей эскадрильи лейтенанту Когану:
- Слушай, Давид, а у тебя фольга есть?
И этот Коган покраснел от стыда – ему лётчик, не имеющий технического образования, подсказывает решение. Нужно оклеить отсек, где установлена радиостанция, изнутри металлической фольгой. Вот тебе и экранирование от помех, всё ведь так просто!
И мы это сделали.
Я тогда был самый худенький в нашем звене. Ребята меня втиснули – можно сказать, воткнули – внутрь тесного фюзеляжа этого «лавочкина» за кабину лётчика. И я два дня покрывал изнутри полость самолёта фольгой. В куртке там не помещался, а в октябре было уже холодно, в одной гимнастёрке я страшно мёрз.
Фольгу мы добывали из американских конденсаторов, которые приходили как запчасти к их радиостанциям. Сначала нужно было разобрать каждый конденсатор и извлечь оттуда алюминиевую ленту шириной 10 сантиметров и длиной метра по два. Фольга очень тонкая, чуть потолще той, в которую заворачивают шоколад.
Разбирали их наши ребята снаружи и передавали мне одну за другой эти металлические ленты. А я, лёжа на спине или на боку на деревянном каркасе истребителя (рёбра у меня потом целую неделю болели), эмалитом оклеивал этой фольгой отсек радиостанции. Эмалит - это такой специальный авиационный клей, он очень ядовит, и голова от его паров у меня сильно болела.
Но в итоге на «лавочкине» прекрасно заработала радиостанция американского истребителя «Аэрокобра».
За это инженер полка получил Орден Отечественной войны, старший техник по радио – «Красную звезду», старший механик 3-й эскадрильи – медаль «За отвагу». Мне же объявили благодарность перед строем.
На «лавочкине» стал летать капитан Клубов. Он его быстро освоил и даже одержал несколько воздушных побед. Это было уже на Сандомирском плацдарме в Польше. Но через неделю в полк пришёл более современный истребитель «Ла-7» - и Александр Фёдорович пересел на него. Стал облётывать эту новую машину и однажды при посадке, в самом конце пробега угодил левым колесом в небольшую ямку. Истребитель перевернулся и придавил сверху лётчика, сломав ему шейные позвонки.
Когда его вытащили из-под самолёта, он еще дышал, но на руках у врачей умер.
На следующий день мы похоронили его в городе Тарнобжег. Потом, уже после войны его прах перезахоронили на кладбище во Львове, рядом с нашим знаменитым разведчиком Николаем Кузнецовым. Но несколько лет назад внучатые племянники Александра Фёдоровича снова перезахоронили его останки, уже на родине в Вологде. Поставили там два хороших памятника – один на кладбище и второй – в сквере на улице, которую назвали его именем…
Вот как описал эту катастрофу однополчанин лётчика-героя Константин Сухов.
В тот день была очень плохая погода с сильным боковым порывистым ветром. И в принципе нужно было отложить все тренировочные вылеты – это ведь не срочные боевые задания. Однако командир полка Речкалов решил не отменять учебный день. И капитан Клубов полетел облётывать незнакомый ему истребитель.
На этом аэродроме рядом с городком Сталёва Воля была хорошая бетонная полоса, но вся изрытая воронками от бомб, которые солдаты батальона аэродромного обслуживания наскоро засыпали землёй.
Перед посадкой у самолёта не вышли тормозные щитки, это был заводской дефект гидросистемы. Скорость очень высокая, садиться опасно, и лётчик ушёл на второй круг. Зашёл снова, кое-как сел, но и тормоза шасси у «лавочкина» были не такие эффективные, как на «кобре». На высокой скорости колесо провалилось в засыпанную воронку, земля в которой раскисла от дождя, и Ла-7 на глазах у всех встал на нос, застыл в этом положении, и потом, как в замедленном кино, перевернулся на спину.
По воспоминаниям других однополчан самолёт попал не в воронку, а просто выкатился за пределы бетонной полосы на мягкий грунт – и колёса тут же увязли в рыхлой земле. Если бы Клубов садился на хорошо знакомой ему «кобре», у которой была не задняя, а передняя стойка шасси, он бы даже в таких условиях никогда не опрокинулся.
На похоронах Александр Покрышкин заплакал. Как он потом писал в своих воспоминаниях, заплакал впервые за всю войну:
«…В моей жизни Саша Клубов занимал очень много места. Я так любил его, что никто из самых лучших друзей не мог возместить этой утраты. Он был беззаветно предан Родине, авиации, дружбе. Умный и прямой в суждениях, горячий в споре, и тонкий в опасном деле войны…»
Продолжение рассказа Ильи Гурвица:
- В марте 1945 года наш полк перебазировался в Южную Силезию на аэродром Аслау. Он грунтовой, и пока стояли морозы, а земля оставалась твёрдой, взлетать было можно. Но к середине месяца грунт оттаял, и шасси истребителей стали вязнуть в грязи. Ещё пару дней оттепели – и аэродром можно закрывать на месяц. Надо было что-то придумать.
А рядом проходила автострада «Берлин-Бреслау», это был самый первый в Европе автобан, который стали строить по приказу Гитлера еще в начале 30-х годов.
Александр Иванович сначала прошёл по шоссе пешком, всё внимательно разглядел, велел спилить десяток деревьев, которые росли совсем рядом с трассой. Приказал сделать удобный выезд на автобан с аэродрома. Наша рота охраны перекрыла трассу с двух сторон, а в это время командир поднялся в воздух, несколько раз прошёлся над автобаном на малой высоте, и спокойно приземлился на дорогу шириной всего 8-9 метров. Снова взлетел, развернулся в воздухе и сел на шоссе в обратную сторону, уже совсем уверенно.
И всё это – на глазах остальных лётчиков.
Но на аэродроме командир честно предупредил всех, что дело это только с виду простое. Малейший порыв бокового ветра или невнимательность - и можно писать похоронку. Тот кто боится или не чувствует в себе мастерства для таких посадок, может не рисковать.
Вообще в нашем полку такие лётчики, которые боялись рисковать, попадались в течение всей войны. Вот, помню, заместителя командира эскадрильи майора Копейку Петра Алексеевича, талантливый был воздушный разведчик. Если нужно было срочно слетать на разведку какого-нибудь железнодорожного узла или немецкого аэродрома, Покрышкин посылал только его. Но он не любил воздушного боя; если видел на горизонте немецкие истребители, тут же давал мотору форсаж и на огромной скорости удирал от них.
Другой лётчик Павел Кузьмич Ерёмин, тоже майор. У него было много сбитых самолётов, но звания Героя человеку не давали. Почему? За трусость на земле! Боялся Ерёмин бомбёжек. Как только над нашим аэродромом появлялись немецкие штурмовики, он быстро садился в свою «кобру», взлетал, и где-то в стороне крутился в воздухе, пока немцы не улетали.
Покрышкин их долго терпел, но потом списал из полка обоих. Копейку он в сорок четвёртом году отправил инструктором в какую-то среднеазиатскую лётную школу. А Ерёмина демобилизовал «по здоровью» и пристроил в освобождённый Мариуполь директором пивзавода.
Ну так вот, я возвращаюсь к аэродрому Аслау и к немецкому автобану. Первым после Покрышкина на шоссе сел его ведомый Георгий Гордеевич Голубев. За ним смогли приземлиться и остальные, никто не отказался.
Командир договорился со штабом фронта и перекрыл шоссе двумя шлагбаумами на расстоянии километра друг от друга. Они были постоянно открыты, но, когда кому-то из наших нужно было взлететь или совершить посадку, шлагбаум опускался на пару минут, а потом его поднимали снова.
И немцы никак не могли взять в толк, откуда мы каждый день летаем. Они ведь знали, что этот аэродром грунтовой и, пока земля не просохнет, с него невозможно подняться в воздух. Посылали своих воздушных разведчиков, но мы в это время с шоссе не взлетали, не демаскировали свою придумку.
И вот 21 марта 1945 года в воздух навстречу двум «Фокке-Вульфам» поднялась дежурная пара: ведущий капитан Алексей Луканцев и его ведомый лейтенант Юрий Гольберг из 104-го полка нашей дивизии. Завязался бой. Луканцев сбил один истребитель, и его лётчик погиб. А второго «Фокке-Вульфа» сбил Гольберг, и этот немец спустился на парашюте рядом с нашим аэродромом. Ну, его тут же взяли в плен наши соседи-танкисты и доставили к нам.
Он в парадном мундире, на груди какие-то знаки отличия и боевая награда - чёрный крест. Молодой парень, красивый, светловолосый, такой «истинный ариец». Лейтенант Ворм.
Через полчаса приехал Покрышкин, к нему подводят этого немца. Начался допрос, вернее, это был даже не допрос а свободная беседа двух лётчиков. «Ваше имя, воинское звание?». «Откуда вы родом?». «Давно вы летаете? Какие типы самолёта освоили?». «Какие имеете награды, за что?».
Я перевожу, немецкий язык я знал хорошо. В нашей семье ведь все говорили на иврите, а иврит и немецкий очень похожи. А вокруг собралось человек пятьдесят, всем интересно: наш командир разговаривает со сбитым немецким лётчиком.
Тот спрашивает меня: « Могу я обратиться с просьбой к господину оберсту?». Я перевёл просьбу немца. Покрышкин: «Пусть обращается»
- Господин оберст, разрешите мне взглянуть на лётчика, который меня сбил?
- Позовите лейтенанта Гольберга. – Все бросились искать «виновника торжества»: «Юра, Юра, где ты ходишь, иди скорей сюда!»
Тот прибежал, в американской лётной куртке, в зимней шапке, маленький, худенький, в дивизии служил совсем недавно и это был его первый сбитый самолёт.
Покрышкин: «Вот лётчик, который вас сбил».
Немец протягивает Юре руку, а тот в испуге пятится назад – как это так, пожимать руку врагу? Нас так не воспитывали. Ворм недоумённо оглядывается на Покрышкина. Командир говорит: «Ладно, Юра, хрен с ним, пожми ему руку».
Тот протягивает свою ладонь: «Лейтенант Гольберг».
Немец отскочил, как ошпаренный и весь затрясся.
- Nein! Das ist nicht möglich. Ein Jude kann nicht abschießen einen deutschen Offizier! Kann nicht abschießen! (Нет, это невозможно. Какой-то еврей не может сбить немецкого офицера!).
Александр Иванович спрашивает: «Чего он орёт?» Не помню, что я придумал, но точно переводить слова немца побоялся. Если бы я их перевёл дословно, не знаю, что бы там после этого произошло. А командир подзывает своего моториста Федю Паршина. Это был еще один легендарный человек в нашем полку, он обслуживал самолёты Покрышкина с первого дня войны и до последнего:
- Федя, отдай немцу свою куртку, а то он в одном кителе замерзнет.
- Ну, товарищ полковник…
- Отдай, говорю. Я тебе новую куртку выпишу…
Позднее, уже в 70-е годы я пытался выяснить судьбу этого Бруно Ворма, даже расспрашивал бывших немецких лётчиков, с которыми доводилось встречаться. Никто о нём ничего не знает. Остался ли он жив или сгинул в лагере военнопленных, неизвестно.
Лейтенант БРУНО ВОРМ (Lt. Bruno Worm), 1919 г.р.
Бывший летчик немецкой транспортной авиации. В первые годы войны летал на грузовом «Юнкерсе-52» в районе Таганрога. Затем его перевели под Ленинград. На "Юнкерсе" имел несколько десятков вылетов.
В 1944 году переучился на лётчика-истребителя. Воевал в 6-й истребительной эскадре «Хорст Вессель» (Jagdgeschwader JG.6 «Horst Wessel»), где совершил ещё 62 боевых вылета. Сбил 9 американских бомбардировщика B-17 «Летающая крепость» и 3 английских бомбардировщика «Ланкастер». При подсчёте победных баллов лётчиков Люфтваффе один стратегический бомбардировщик приравнивался к трём истребителям. И вообще один сбитый на Западном фронте самолёт приравнивался к трём победам на Восточном фронте.
Был награждён Железными крестами 1-й и 2-й степени, Восточной медалью, значком за боевые вылеты. На истребителе Fw 190 А-8 W № 961196 не вернулся из полета на «свободную охоту» в район Аслау, ныне Легница (Польша).
ГОЛЬБЕРГ Юрий Михайлович. 1923 г. р. Национальность - еврей, место рождения - Всеволожский уезд, деревня Верхние Станки.
Закончив в 1940 году успешно Ленинградский городской аэроклуб, он поступил в апреле 1941 года в Батайскую военно-авиационную школу.
Служил в 129-м и в 104-м гвардейских истребительных авиаполках. Илья Гурвиц назвал его лейтенантом, но это ошибка - лётчик имел тогда звание младшего лейтенанта.
На момент этого рассказа Юрий Гольберг совершил 37 успешных боевых вылетов, провел 7 воздушных боёв. Но строгой дисциплиной молодой офицер не отличался. Вот выдержка из приказа по полку:
«19 сентября 1944 года, решив справить день рождения (32 года) адъютанта 3-й эскадрильи лейтенанта Бузова, лётчики послали в город Рудник с целью закупки там вина младших лейтенантов Рычажкова и Гольберга. Те вино купили, но на обратном пути напились до бесчуствия и в расположение полка были доставлены с помощью своих товарищей…»
Юрий Михайлович Гольберг был уволен в запас в 1960 году и работал преподавателем военного дела в средней школе в Риге. Умер в 1990 году.
В интернете можно найти немного другое описание этого допроса немецкого лётчика. Вопросы задавал не Покрышкин, а начальник штаба дивизии полковник Борис Абрамович, а переводил беседу начальник метеослужбы майор Рацимор. И звание Бруно Ворма там указано неверно, как капитана (гауптмана), и должность его была, якобы, чуть ли не командир полка. Мне кажется, это какая-то ошибка. Хотя, возможно, вторая беседа и была – в тот день на аэродром Аслау приехали киношники из Москвы снимать фильм про Покрышкина. Специально для них и могли повторить этот допрос.
Ну, а мы продолжаем рассказ Ильи Гурвица:
- Долго эта суета со шлагбаумами на автобане продолжаться не могла. Мы летали всё чаще и чаще, и на шоссе стали скапливаться пробки. Ведь техника по нему в сторону Берлина шла сплошным потоком. Армейское начальство ворчало.
Командир стал искать другой аэродром поблизости, не грунтовой, а стационарный. Нашёл километрах в восьмидесяти к западу от Аслау аэродром Гёрлиц. Но там совсем близко линия фронта. Александр Иванович послал туда на «Дугласе» разведывательную группу, чтобы выяснить обстановку и подготовить аэродром к приёму самолётов. Человек тридцать механиков с офицером во главе. И меня туда включили.
Полетели.
Аэродром прекрасный, с бетонной взлётной полосой и рулёжными дорожками! Просторные ангары, но в них полно разбитых немецких самолётов, штабные бараки, жилые казармы. Просто роскошь!
Все разбрелись по территории: кто в ангары в поисках уцелевшего оборудования, кто осматривать бензохранилище. Третьи – пошли в жилые бараки. А меня начальник нашей группы капитан Медведев, он был лётчиком, немолодой уже интеллигентный человек, послал в штаб – не осталось ли немецкой технической документации. А там - целая библиотека всяких справочников, инструкций, чертежей. И среди них две книжки, которые меня очень заинтересовали. Одна называлась «Наставление по психологии для немецких лётчиков-истребителей». Вторая: «Наставление по психологии для немецких лётчиков-бомбардировщиков».
Думаю, что же это за слово такое «zur Psychologie», я до этого его никогда не слышал. Надо эти книжки обязательно взять с собой, почитать на досуге.
И вдруг неподалёку начался бой – слышим оттуда выстрелы, взрывы. Бежит какой-то чумазый майор в танковом комбинезоне, в шлеме. В руке пистолет, лицо красное, злое. И матом на нас:
- Кто такие, тра-та-та? Что здесь делаете, тра-та-та?
Капитан Медведев ему объясняет, зачем мы прилетели.
- Вы что, капитан, не видите, что бой идёт? Немцы пытаются прорваться! Спрячьтесь пока куда-нибудь и сидите тихо. Если увидите зелёную ракету – садитесь в свою лайбу и улетайте отсюда к чёртовой матери. А если я дам красную ракету, бегите к нам на помощь.
- Товарищ майор, да у нас и оружия ни у кого нет.
- Оружие я вам выдам, – и убежал опять в лес. Мы переглянулись между собой и дружно, не сговариваясь, влезли в свой «Дуглас» и улетели оттуда к себе в Аслау, не дожидаясь никакой зелёной ракеты.
Когда я показал эти книжки командиру дивизии Покрышкину, тот аж подпрыгнул от радости и тут же вызвал старшего инженера нашего полка Копылова.
- Глеб, вот этого типа посадите в контейнер, поставьте ему там аккумулятор с лампочкой, стол со стулом и раскладушку. Носите туда обед и ужин, и пока он эти две книжки не переведёт, из контейнера его не выпускать!
Я эту историю к чему вспомнил. Много лет спустя Александр Иванович, уже будучи маршалом авиации и начальником ДОСААФ СССР, написал докторскую диссертацию, в которой одна глава была именно о психологическом состоянии лётчиков на войне. А когда я прочитал его книгу «Познать себя в бою», то многие фрагменты там один к одному повторяли абзацы из этих немецких наставлений по психологии. Выходит, неспроста он заинтересовался этими книжками, искал в них созвучия своим мыслям о подготовке лётчиков-истребителей и их поведении в бою…
Ну, что ещё я не рассказал про наш полк? Взаимоотношения сержантского технического и офицерского лётного составов. Офицеры доверяли этим механикам-сержантам свою жизнь. От того, как те обслужат и вооружат твой самолёт, зависит, вернёшся ли ты из боя живым и здоровым или нет. Поэтому волей-неволей отношения между ними складывались более тёплыми, чем положено по уставу
В начале войны молодые лётчики приходили в полк из училища тоже сержантами. Спустя полгода, если оставались в живых, получали звёздочки младших лейтенантов и росли постепенно в званиях. Например, майор Александр Васильевич Фёдоров дослужился до должности командира нашего полка. А его механик Александр Казеко, с которым они в сорок первом в один день простыми сержантами прибыли в полк, так и остался с теми же погонами. И так смешно было слышать, когда он при всех выговаривал майору, командиру полка: «Сашка! Куда ты, чёрт такой, без меховой безрукавки пошёл? Простудишься ведь, дурень!»
И напоследок пара слов о моём брате Грише. Он тоже сделал офицерскую карьеру в своём 25-м авиаполку, правда уже после войны, в 1946 году. Потом заочно окончил технический ВУЗ, дослужился до звания инженер-полковника, но всё время оставался в авиации. Демобилизовался в 1975 году.
Не знаю, обратили ли вы внимание на то, сколько еврейских фамилий встречается в рассказе Ильи Гурвица? Меня это сильно заинтересовало и я скрупулёзно «прошерстил» портал «Память народа», введя в поисковую строку словосочетание «16-й гвардейский истребительный авиационный полк». И получил в результате вот такой список из 29 военнослужащих с еврейскими именами и фамилиями.
Абрамович Борис Абрамович
Абрамович Семён Самсонович
Вербицкий Семён Яковлевич
Гурвиц Илья Давидович
Даценко Иван Моисеевич
Жмудь Яков Маркович
Жук Вадим Исакович
Каспаров Каспар Григорьевич
Киллевисович Борис Анцелевич
Коган Давид Григорьевич
Коржаневич Михаил Абрамович
Маковоз Исаак Шмульевич
Матяш Михаил Иосифович
Маховер Владимир Николаевич
Миндлин Григорий Тайхумович
Миндлин Соломон Моисеевич
Михилёв Фриден Самсонович
Моисеенко Яков Анисимович
Пелих Иван Ефимович
Пыжиков Семён Абрамович
Райтбург Зусь Григорьевич
Рацимор Михаил Яковлевич
Рейтер Лев Александрович
Реклис Ихиль Шлемович
Слюсарь Яков Михайлович
Хананьев Иосиф Израилевич
Целлерицкая Раиса Васильевна
Циховский Вадим Борисович
Шейкман Семён Максимович
29 человек. Это больше, чем среднепроцентный состав евреев в тогдашней Красной Армии. Случайность это, или они сами стремились в этот полк под командование Александа Покрышкина? Не знаю…
Оригинал звукозаписи рассказа И.Д. Гурвица хранится в Центральном Государственном архиве г. Москвы. Фонд ОХАД. Опись фонодокументов на компакт-дисках. Архивный № CD 195/148.