Я родился в Кунцево, воспитан Старым Арбатом и улицами в разных концах Подмосковья, начиная Быково и заканчивая Одинцово. Я помню как легко можно было нарваться на неприятности, зайдя в соседний район, и как дружно «одинцовские» шли молотить «люберецких». Я знал «солнцевских» и тусовал на «плешке» в Жаворонках. Мы пили вино и играли в подворотнях Арбата, а потом взрослели и устраивали опен-эйры на крышах многоэтажных домов. Играл рок и чилился с друзьями под транс, а потом умудрялся накинуть косуху и рвануть на своем Днепре на байк-шоу, которое тогда не было коммерческой помойкой, а по-настоящему дышало 1-процентным воздухом.
Сейчас не понимаю как мне удавалось все это взболтать, но не смешивать. Но это была моя Москва. Это было мое Подмосковье, про которое я могу часами рассказывать занимательные истории, начиная дружескими попойками и заканчивая драками и разборками; начиная первой любовью и заканчивая утренним пробуждением в незнакомом доме с незнакомой девушкой где-то в Переделкино, пресытившись «духом известных литераторов». Но это история не про то как я был молод, а про то, как Москва не была чужой...
Утро поливальных машин
Моя мама водила троллейбус вдоль Кутузовского и Большой Дорогомиловской. Тогда за это отвечал Филевский Троллейбусный, а ныне Электробусный Парк. Мое первое путешествие по городу было в 7 лет, когда не спросив никого рванул в Детский Мир на Кузнецкий Мост поглазеть на витрины, чтобы никто не дергал и не торопил отлипнуть от стекла, от рассматривания машинок. Но лучше всего помню утренние поливальные машины, ровным строем едущие по Кутузовскому проспекту, когда надо было возвращаться домой, а метро еще не работало. Это было немного позже, но это осталось в памяти одной из реперных точек прошлого, непрерывно связанного с Москвой.
Возможно тогда Москва была моей потому, что она была для москвичей, а все остальные только мечтали попасть в столицу. Во дворе все были москвичи, в парке москвичи, и лишь у магазинов, да на ВДНХ гуляли приезжие. Возможно потому, что тогда Москва была более камерной и все знали своих соседей, а не стояли около закрывшего выезд ржавого ведра никому не знакомого «понаеха», снявшего квартиру в твоем доме. Да, это звучит надменно или по-снобски, но за этой надменностью скрывается утраченная теплота и «ламповость», камерность и даже по-хорошему местечковость. Если бы я был ленинградцем, то наверно также говорил бы про Ленинград.
Прощай СССР
События 1991 года нас застали в скором поезде из Краснодарского края, куда мы ездили к тетке почти на берег Азовского моря. Я был еще слишком молод, чтобы понимать происходящее, зато отлично помню как поехали в Ленинград в ночь переименования в Санкт-Петербург и провели эту ночь на Дворцовой площади. Сейчас сложно поверить, что тогда мы, 13-летние подростки, всего лишь с одной нашей классной уехали встречать новый рассвет в исторический для Питера момент. А потом был 1993-й, и мой взгляд на жизнь стал взрослее — самый бунтарский возраст.
Лозунги «Мир — Труд — Май» сменились на громкие голоса, поющие под гитару: «Перемен! Требуют наши сердца!». Мои волосы выросли ниже плеч, черный плащ чередовался с косухой и казаками, а в «вороненом» кофре лежал блестящий боками Epiphone Les Paul. На оригинал Gibson денег не было, но меня и ребят, с которыми играли все устраивало. Мы были свободны и счастливы, смотрели вперед и любили свою Москву, не представляя, что совсем скоро она перестанет быть «нашей».
Москва и мотыльки
А потом Москва зажгла лампочки и мотыльки со всех сторон света стали слетаться на ее огоньки. Стало модным казаться богаче, чем ты есть на самом деле и хвастаться успехами, часть которых была такой же липой, как и бренды на одежде половины тусовщиков в «Курвуазье» или «Скромном обаянии буржуазии». Жизнь заклубилась. Мажоры смешались с позерами, Рублевка окончательно превратилась в клоаку дорвавшихся до быстрых денег, а в Солнцево и Переделкино начали развиваться новые районы Москвы. Да и Одинцово не отставало, пропитываясь выходцами из Дома-2 и открывая рестораны еще вчера второсортных шутов, внезапно ставших звездами сцены и рестораторами. Молчу про Кунцево и Старый Арбат...
Старые дворы еще как-то держались, но потом и они стали хиреть. Старики умирали. Кто помоложе перебирались за город или в новостройки, а то и вообще уезжали из страны. Освободившиеся квартиры занимали приезжие, менялись арендаторы, никто не спешил знакомиться с соседями, а то и вообще избегал их. Да и не со всеми хотелось знакомиться. Люди стали меняться. Черстветь. Смешиваться. Стало модным сидеть в кафе, а не выпивать на кухне. Кто-то еще пел под гитару во дворе, но это звучало как эхо прошлого.
Москва стала отдаляться от меня, а я от Москвы. Сначала подальше в частный сектор Подмосковья, а потом и вовсе в постоянные скитания по миру в поисках материалов для репортажей или просто новых мест. Только сейчас сознаешься себе, что за этими поисками руководило желание уехать. Не встречать Новый Год в Москве, не отмечать свой День Рождения в Москве. Потому что даже дворы, когда-то бывшие такими знакомыми и родными, вдруг стали чужими и изменились до неузнаваемости.
неМосквич
Потом я оказался на Балтике. Во мне снова проснулся бунтарь, решивший развестись с Москвой. Я выписался здесь и прописался там, и начал проводить на Балтике все больше времени. Навсегда покинуть Москву не получится, как не желай этого, но оформить официальный развод получилось. Накопленные за многие годы связи, обязанности, дела, а еще работа, пока не отпускают. Однако теперь я могу честно причислить себя к мотылькам, которые летят на свет лампочки, а потом улетают туда, где им хорошо, а не просто светло...
*
Закончить хочется словами из оды на закрытие рюмочной «Второе дыхание» Всеволода Емелина:
Что сказать москвичам на прощанье
Погружаясь на склизкое дно?
Вот закрылось «Второе дыхание»
Ну а третьего нам не дано.