Ещё одна интересная история приключилась с моим сыном, когда он служил в армии.
Когда солдаты из «молодых» становились «дедами», им определяли должности. Одна из самых завидных банщик.
Раньше, когда часть была полной, с тысячами солдат, там существовали и солдатские бани, и отдельная офицерская. От первых ничего не осталось, а вот офицерская баня стояла крепкое двухэтажное здание в полном порядке. На втором этаже бильярдная и комнаты отдыха, на первом — сама баня и шикарная столовая, а рядом мангальная зона. Говорили, офицеры любили там отмечать дни рождения и получение званий.
Внутри, от первого до второго этажа, все стены были завешаны часами. Разной формы, размера, стиля. Оказывается, офицеры часто дарили друг другу часы по поводу повышения, но то ли забывали их, то ли специально оставляли , так они и висели повсюду. Молчаливые. Может, от сырости; может, батарейки сели; механические заводить надо , но солдат ленив, а офицерам и так было красиво.
Должность банщика считалась шикарной. Тебя оставляли в покое от слова «совсем». Жаришь шашлыки, ухаживаешь за зданием, выполняешь поручения офицеров. Правда, с поручениями у солдат иногда выходило не очень.
Сын рассказывал, как однажды банщика командир отправил шкаф собрать у себя дома, а тот упросил взять моего сына в помощь. Какая помощь? Пацаны в жизни мебель не собирали.
— Мам, — смеялся он потом, — оказывается, когда человек, глядя на собранный бойцами шкаф за двести тысяч, сначала бледнеет, потом становится вишнёвым, у него реально сначала пена изо рта идёт, а уж потом речь появляется. Когда мы втроём всё переделывали, он нас почти убедил, что все матерные слова только про нас придумали.
Но вот приступил новый банщик к обязанностям и исполнять их не может. Как стемнеет и он в бане остаётся один, по второму этажу будто маленький ребёнок бегает. Поднимешься — никого. Двери сами хлопают. А то вздохнёт кто-то громко прямо на ухо.
Стал он тогда офицеров просить: выделите, мол, бойцов на помощь дрова нарубить, что-то подправить. Этими бойцами всегда были его друзья, в их числе мой сын.
Прошла неделя. Сидят они в бане и понимают: поручения уже придумывать сложно, да и скоро сами в «деды» перейдут. Стали размышлять, что делать.
Тут я звоню сыну , узнать, как дела. Он мне и рассказал про эту напасть.
— Банник это, — говорю. — Недоволен он чем-то. Попробуйте, как домовому, молока с печеньем на ночь оставить.
Сын пересказал товарищам. Банщик и говорит:
— Пацаны, а вы представляете: я завтра утром приду, а там тарелки пустые? Он всё сожрал! Да я лучше под трибунал! Отсижу, но в эту баню ни ногой!
Уговаривали его два дня. Да и самим любопытно стало, что выйдет.
Со столовой стащили и принесли на всякий случай всё, что можно: молоко, хлеб, сало, чеснок, гречку с гуляшом. В парилке оставили. Коньяка из офицерского холодильника открытую бутылку «позаимствовали», стакан налили и ушли.
Утром на построении банщик с тяжёлым сердцем отправился в баню. Ребята еле дождались завтрака.
Приходит их приятель.
— Ну что? Съел или целое?
— Целое. Я вам ничего говорить не буду. Вы должны сами это увидеть. Офицеры уже по одному ходят, затылки чешут.
Позавтракав на скорую руку, они кинулись в баню.
И вошли в ступор.
Все часы на первом и втором этаже шли.
Такого тиканья никто из них никогда не слышал. Оно было густое, живое, будто само время решило напомнить о себе.
К обеду, как сказал банщик, часы стали по очереди останавливаться. А к вечеру и вовсе воцарилась тишина.
А банщик… вдруг перестал бояться. Его больше никто не пугал. И служба у него прошла легко и незаметно.
И ведь самое удивительное , даже офицеры, вечно занятые и строгие, заходили иногда, смотрели на застывшие циферблаты и качали головами. Видимо, в армии и свои приметы есть: если в бане тихо, тепло и шашлык вовремя — лучше лишних вопросов не задавать.
Теперь часть расформирована. В той бане, наверное, пыль и тишина.
И мне иногда кажется, что тот дух, приняв угощение от последнего в своей жизни банщика-солдата, не ушёл. Он просто сидит в темноте, среди замерших часов, и ждёт.
Ждёт, что однажды снова услышит за дверью чьи-то шаги и голос:
— Ну что, браток, топить будем?
Выходит, могут и духи надеяться.
И от этой надежды становится и светло, и бесконечно грустно.