Тишина в доме Анны Ивановны Семёновой была особого свойства. Она не была мёртвой или гнетущей; она была живой, наполненной дыханием старого сруба, потрескиванием печки да размеренным постукиванием маятника настенных часов — тех самых, что Иван привёз из города в год их свадьбы. Эти часы отмерили почти сорок лет их совместной жизни, а теперь, семь лет спустя после его ухода, продолжали свой неспешный ход, словно убеждая хозяйку, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается.
Анна Ивановна прожила долгую и сложную жизнь в сибирском посёлке Верхняя Заимка. Посёлок был затерян среди бескрайней тайги, и жизнь здесь всегда была под стать природе — суровой, требовательной, но честной. Она овдовела семь лет назад, и муж Иван, прораб на местном лесоповале, оставил ей в наследство этот старый, требовавший постоянного ремонта дом, сад с парой яблонь, упорно боровшихся с сибирскими морозами, и коллекцию марок, которую он собирал всю жизнь, мечтая о дальних странах, куда так никогда и не выбрался.
Их брак был крепким, как морёный дуб. Не бурным, не страстным, но глубоким и надёжным. Вместе они пережили и лихие девяностые, когда работа на лесоповале остановилась, и радость рождения дочери Ольги, и все мелкие бытовые бури. Анна Ивановна всё это время проработала учительницей русского языка и литературы в местной школе, обучавшей, без преувеличения, добрую часть населения Верхней Заимки. Она не просто преподавала правила орфографии и разбирала с детьми хитросплетения тургеневских предложений. Она учила их быть людьми — честными, ответственными, умеющими отличать добро от зла не только по книжкам.
Их дочь, Ольга, была её гордостью и… тихой, затаённой болью. Умная, красивая, она с детства рвалась из этого медвежьего угла. Окончила школу с золотой медалью, уехала в Красноярск, потом в Москву, вышла замуж за преуспевающего дельца. Сначала звонила часто, приезжала на каникулы. Но с годами жизнь дочери стала обрастать своими делами, встречами, поездками. Их общение стало редким и формальным, ограничиваясь звонками по большим праздникам. «Здравствуй, мама, как здоровье? У нас всё хорошо, заняты, дела…» Анна Ивановна, умом понимая, что у дочери своя, большая жизнь, сердцем всё равно сжималась от тоски. Но она была человеком гордым и никогда не требовала к себе внимания, привыкнув полагаться только на себя.
Её единственным собеседником был старый, ленивый кот Кузя, доставшийся ей от прежних хозяев. Он целыми днями дремал на печке, снисходительно взирая на хозяйку, когда та вела нехитрое хозяйство. Иногда, перечитывая письма Ольги студенческих лет или разглядывая марки Ивана, она ловила себя на мысли, что тишина в доме становится слишком громкой.
Дом и впрямь был ветхим. Брёвна, некогда могучие, просели, углы промерзали зимой, а крыша по весне подтекала. Справиться со всем этим в одиночку было не под силу пожилой женщине. И в таких случаях она, скрепя сердце, ибо не любила быть должной, обращалась к Гордею Волкову.
Гордей Волков был одним из тех, кого Анна Ивановна когда-то учила. Он не был отличником, но запомнился ей своим упрямым, правдолюбивым характером. На уроке по «Капитанской дочке» он горячо спорил, что Гринёв поступил правильно, отказавшись присягать Пугачёву, даже под страхом смерти. «Честь — она одна, учительница. Её не спрячешь и не поменяешь», — говорил он тогда, сжимая кулаки.
Выросший в тайге, сын такого же охотника, Гордей и пошёл по стопам отца. Но не браконьером, коих в округе хватало, а ответственным промысловиком, имеющим разрешение на отстрел дичи и яростно, почти болезненно относившимся к браконьерству. Он видел, как хиреют звериные тропы, и знал, что виной тому — жадность и бессердечие.
Помня Анну Ивановну как своего любимого учителя, человека строгого, но справедливого, Гордей всегда отзывался на её просьбы. Починить крыльцо, вкопать новые столбы для забора, подготовить погреб к зиме. И всегда наотрез отказывался брать деньги.
«Анна Ивановна, да я вам до гробовой доски должен, — говорил он, уворачиваясь от её протянутой руки с купюрами. — Вы мне не только «жи-ши» писать научили. Вы мне… совесть, что ли, вложили. Это дороже любых денег».
Однажды в конце августа, когда первые жёлтые пряди уже появлялись в изумрудной шевелюре тайги, Анне Ивановне понадобилось починить покосившийся забор. Несколько досок сгнили, и калитка перекосилась, перестав закрываться. Она снова позвала Гордея.
К её удивлению, он пришёл не только с привычным набором инструментов — топором, пилой и молотком, — но и с большим походным рюкзаком за спиной. И из-за его откинутого клапана выглядывала маленькая, пушистая мордочка с двумя острыми ушками и любопытными желтоватыми глазами.
«Гордей, ты что это?» — удивилась Анна Ивановна, встречая его на крыльце.
Молодой охотник смущённо улыбнулся, снимая рюкзак. «Помните, вы как-то просили присмотреть вам щеночка? Спокойного, чтобы компанию составлял?»
Анна Ивановна действительно пару месяцев назад, во время их разговора за чаем, обмолвилась, что одной с Кузей бывает тоскливо, и неплохо бы завести собачку. Но она и думать забыла.
«Так это… щенок?» — прошептала она, подходя ближе.
Зверёк сидел в рюкзаке, притихший, лишь его нос трепетно шевелился, улавливая новые запахи. Он был серым, с тёмным ремешком вдоль спины и светлым брюшком. Лапы большие, неуклюжие.
«Ну… как бы сказать… — Гордей замялся, проводя рукой по коротко стриженым волосам. — Нашёл его в лесу, у Свистун-камня. Один был, выл, бедолага. Рядом следы медведя, похоже, с волчицей расправился. Медведи сейчас голодные, перед спячкой злые. А он, видно, отстал или спрятался».
Гордей не стал говорить всей правды. Он нашёл не просто волчонка, а волчонка рядом с телом загрызенной волчицы. Медведь-шатун, не залёгший вовремя, был бичом для всей тайги. Малыш сидел, забившись в корни старой кедровой сосны, и жалобно скулил. Сердце у охотника, привыкшего к смерти, дрогнуло.
«Я не могу его у себя оставить, — честно сказал Гордей, глядя на старушку. — У меня псы сторожевые, загрызут. Решил, пусть у вас поживёт, пока не окрепнет. А я тем временем вам настоящего щенка, домового, найду, честное слово».
Но Анна Ивановна уже не слушала. Она никогда не видела волков вживую, только издалека, да и то мельком. Перед ней был маленький, беспомощный зверёк, брошенный и одинокий. Её материнское, учительское сердце, всю жизнь отдававшее тепло детям и мужу, дрогнуло. Она осторожно протянула руку и коснулась мягкой, как плюш, шёрстки на его голове. Волчонок вздрогнул, но не отпрянул, лишь облизнулся и ткнулся носом в её пальцы.
«Ах ты, бедный, сиротинушка, — прошептала она. — Совсем один остался. Ну ничего, ничего, мы тебя пригреем».
Гордей, видя, что старушка не распознала в зверьке волка и вся умилилась, решил пока не раскрывать правду. «Пусть поживёт, окрепнет, — думал он. — А там видно будет. Всё равно оставить его в лесу — верная смерть».
«Спасибо тебе, Гордей, — сказала Анна Ивановна, поднимая на него сияющие глаза. — Какой же он хорошенький!»
И пока Гордей принимался за починку забора, Анна Ивановна возилась у рюкзака, доставая волчонка. Он был лёгким, костлявым и совсем не сопротивлялся. Выбравшись на свободу, он неуверенно потоптался на месте, обнюхивая крыльцо, а потом поднял голову и издал тонкий, жалобный звук, нечто среднее между писком и попыткой взвыть.
«Ишь ты, малый ещё совсем, — рассмеялась Анна Ивановна. — Ну и ладно. Будешь у нас Малышом. Малыш, вот и познакомились».
Первые дни жизни Малыша в доме Анны Ивановны были похожи на тихую, немного комичную революцию. Кот Кузя, застигнутый врасплох, при виде нового жильца издал звук, полный негодования и ужаса, вздыбил шерсть и залёг под печкой, откуда лишь сверкал жёлтыми глазами-щёлками. Малыш же, напротив, быстро освоился. Его врождённая осторожность уступила место детскому любопытству. Он обнюхал все углы, все стулья, все половики, оставив на память пару луж в самых неподходящих местах, чем, впрочем, ничуть не смутил Анну Ивановну, вспомнившую давние времена пелёнок и ползунков.
Она сварила ему манной каши на молоке, но Малыш к ней отнёсся с подозрением, лишь пару раз лизнув. Тогда Гордей, заглянув на следующий день, принёс кусок оленины. «Ему, Анна Ивановна, мясо нужно. И кости глодать. Он же… породистый такой», — снова смутился охотник.
С мясом дело пошло на лад. Малыш с жадностью набросился на еду, рыча и прижимая добычу лапами. Анна Ивановна смотрела на это с удивлением, но списывала на тяжёлое сиротское прошлое. «Наверное, в питомнике его плохо кормили», — думала она, всё ещё веря в версию со щенком.
Она устроила ему лежанку в старом ящике из-под овощей, застелила тряпьём, но Малыш быстро смекнул, что куда удобнее и теплее на половичке у кровати хозяйки. По ночам он поскуливал, и Анна Ивановна, не выдержав, брала его к себе. Он сворачивался калачиком у её ног, и его ровное, тёплое дыхание действовало на неё лучше любого снотворного. Тишина в доме отступила. Теперь её наполняли топот неуклюжих лап, шуршание, поскуливания и довольное похрюкивание во сне.
Гордей навещал их часто. Он приносил мясо, проверял, как поживает его подопечный, и с интересом наблюдал. Волчонок рос не по дням, а по часам. Лапы становились всё больше и крепче, глаза из желтоватых стали янтарными и, пронзительными. Он был необычайно смышлёным. Быстро понял, что справлять нужду нужно на улице, и, стоя у двери, начинал поскуливать. Выучил несколько команд, которым Анна Ивановна, сама того не ведая, учила его: «Место!» (которое он игнорировал) и «Кушать!» (на которое он мчался сломя голову).
Но были и странности. Он никогда не вилял хвостом от радости. Вместо этого он мог припадать на передние лапы, задирая зад, приглашая к игре, или лизать ей руки, издавая низкое, урчащее повизгивание. Его игра была стремительной, с резкими выпадами и имитацией укусов, от которых на руках Анны Ивановны оставались синяки. Она списывала это на бойцовский характер.
Однажды она вывела его на прогулку за околицу, на луг. Малыш, впервые оказавшись на таком просторе, остолбенел. Он замер, подняв морду, и вдохнул полной грудью ветер, несущий запахи скошенной травы, дыма из дальних труб, и чего-то ещё, неведомого ей, но знакомого ему до боли. И тогда он впервые попытался выть. Звук получился нечистым, срывающимся, больше на лай, но в нём уже угадывалась та дикая, тоскливая нота, что пронизывает волчье сердце.
Соседские собаки, всегда радостно лаявшие на Анну Ивановну, при виде Малыша затихали, прижимали уши и хвосты и обходили их стороной. Однажды дворовый пёс Барбос, здоровенный метис, попытался было облаять незнакомца, но Малыш, не издав ни звука, развернулся к нему и оскалился. Его верхняя губа задрожала, обнажив белые, уже вполне внушительные клыки. В его позе, во взгляде было что-то такое, что заставило Барбоса отступить с жалким визгом. Анна Ивановна тогда отругала Малыша: «Нехорошо, нельзя так злиться!» Он же, услышав её строгий голос, сразу сменил гнев на милость, подошёл и ткнулся мордой в её ладонь, словно прося прощения.
Гордей, наблюдая за этими сценами, всё чаще хмурился. Правда просилась наружу. Волчонок превращался в молодого волка. Его уже нельзя было назвать Малышом. Но каждый раз, видя, как Анна Ивановна смотрит на своего питомца — с такой нежностью и любовью, каких Гордей не видел даже на лице своей матери, — он не решался сказать горькие слова. Он видел, как посветлела старушка, как из её движений ушла старческая усталость, как она снова стала шутить и смеяться. Волк стал её лекарством от одиночества. И Гордей молчал, откладывая разговор на потом.
Правда, как это часто бывает, вышла наружу сама, грубо и без предупреждения. Был уже конец октября, первый снег лёг неровными проталинами, и воздух стал звонким и колким.
Анна Ивановна шла с Малышом по единственной улице посёлка. Он уже не бежал впереди, как щенок, а двигался рядом, его спина была на уровне её колена. Он шёл особой, крадущейся походкой, мягкой и в то же время полной скрытой силы.
Навстречу им попался старый охотник, дед Михей, человек суровый, всю жизнь проведший в тайге. Он шёл из леса с ружьём за плечом. Увидев Анну Ивановну, он хотел было снять шапку, но его взгляд упал на Малыша. Реакция была мгновенной и инстинктивной. Дед Михей резко скинул ружьё с плеча, щёлкнул затвором, заряжая патрон, и прицелился.
«Анна, отойди!» — крикнул он хриплым голосом.
Она замерла в оцепенении. Малыш тоже. Он встал между ней и незнакомцем с палкой, издававшей угрожающий звук. Губы его вздрогнули, обнажив клыки, по всему телу пробежала волна мышечного напряжения, и из груди вырвался низкий, раскатистый рык. Это был не собачий рык — это был голос леса, голос дикого зверя, готового к смертельной схватке.
«Дед Михей, что вы?! — испуганно воскликнула Анна Ивановна, бросаясь к Малышу и заслоняя его собой. — Это же мой пёс!»
«Какой пёс?! — просипел старик, не опуская ружья. — Анна, да ты глаза-то протри! Это волк! Серый поместный волк! Он тебя в два счёта разорвёт!»
Слово «волк» прозвучало как выстрел. Оно повисло в морозном воздухе, и Анне Ивановне показалось, что земля уходит из-под ног. Она медленно обернулась и посмотрела на Малыша. И впервые увидела его не как милого питомца, а как дикое животное. Длинные лапы, покатый круп, узкая морда, стоячие уши, и эти глаза — жёлтые, пронзительные, в которых читалась не преданность собаки, а нечто древнее, дикое и независимое. Все странности, все «но», которые она интуитивно замечала, но отгоняла от себя, сложились в единую, ясную и пугающую картину.
«Волк… — прошептала она, и её голос дрогнул. — Гордей… Так вот почему он молчал».
Дед Михей, видя её бледность, медленно опустил ружьё. «Убей его, Анна. Пока не поздно. Или прогони в лес. Он не для дома».
Он ещё что-то говорил, но Анна Ивановна уже не слышала. Она смотрела на Малыша, а он смотрел на неё. И в его глазах, помимо дикой готовности к бою, читался вопрос, недоумение и… страх. Страх потерять её. Он не понимал, почему эта палка направлена на него, но он понимал, что хозяйка между ним и опасностью, и это его злило и пугало ещё больше.
«Нет, — тихо, но очень чётко сказала Анна Ивановна. — Не троньте его».
«Анна, опомнись!»
«Я сказала, не троньте!» — её голос зазвенел, как сталь. Это был голос учительницы, способной одним словом усмирить разбушевавшийся класс. Дед Михей отступил на шаг.
Анна Ивановна опустилась на корточки перед Малышом, не боясь его оскала. Она положила руку ему на голову, между ушами. «Успокойся, Малыш. Всё хорошо. Успокойся».
Она говорила ласково, как говорила ему все эти месяцы. И случилось чудо. Напряжение стало уходить из его тела. Рык стих. Он облизнулся, ткнулся мокрым носом в её щёку и издал тот самый урчащий звук, который она знала так хорошо.
В этот момент вся её первоначальная ярость на Гордея, шок и страх улетучились. Перед ней был не абстрактный «лесной хищник», а её Малыш. Тот, кто встречал её с работы радостным визгом, кто грел её ноги по ночам, кто слушал, как она читает вслух Чехова, склонив голову набок. Она вспомнила, как он, ещё маленький, таскал ей свои «подарки» — старую кость или сосновую шишку, и клал к её ногам, глядя преданными глазами. Вспомнила, как он однажды улёгся рядом с захворавшим Кузей, словно пытаясь его согреть.
Она поднялась с колен и посмотрела деду Михею прямо в глаза.
«Может, Малыш и лесной хищник по крови, дед Михей. Да только в груди у него бьётся доброе, любящее сердце. И пока оно бьётся для меня, он будет жить в моём доме. Он мой. И я его никому не отдам».
Сказав это, она повернулась и пошла к дому, не оглядываясь. Малыш, бросивший последний настороженный взгляд на охотника, послушно зашагал рядом.
В тот вечер у них состоялся разговор с Гордеем. Он пришёл, узнав о случившемся от деда Михея, с повинной головой. Но Анна Ивановна не стала его ругать. Она усадила его за стол, налила чаю и сказала просто: «Я знаю».
«Анна Ивановна, простите меня, старика, — Гордей был искренне расстроен. — Я хотел как лучше. Не мог я его в лесу оставить… И вижу, он вам радость какую принёс… Не поднялась у меня рука правду сказать».
«И правильно, что не поднялась, — ответила она задумчиво. — Может, я бы тогда и испугалась, и отказалась. А теперь… теперь уже поздно. Он — часть меня. Я его люблю, Гордей. Как сына. Или как самого верного друга. И он меня любит. Я это знаю».
С того дня жизнь их изменилась. Правда перестала быть тайной. Посёлок гудел. Кто-то крутил у виска, глядя на Анну Ивановну, кто-то пожимал плечами, кто-то, помня её доброту, относился с пониманием. Дети сначала боялись, но, видя, что огромный «пёс» спокойно позволяет себя гладить и никогда не рычит, постепенно привыкли. Малыш стал местной достопримечательностью.
Анна Ивановна перестала водить его на общие прогулки, чтобы не пугать людей и собак. Они уходили в лес, на опушки, где он мог побегать, почувствовать себя свободным. Она наблюдала, как он меняется там, в своей стихии. Его движения становились ещё более грациозными и целеустремлёнными. Он замирал, прислушиваясь к шорохам, которых она не слышала, улавливал запахи, для неё несуществующие. Но всегда, всегда он возвращался к ней. Подбегал, тыкался мордой в руку, давая понять, что готов идти домой.
Он вырос. Из неуклюжего волчонка превратился в красивого, могучего зверя с густой серой шерстью, мощной грудью и умным, проницательным взглядом. И он стал отличным сторожем. Ни один чужой не мог подойти к калитке, не вызвав его глухого, предупреждающего рыка. Но на своих, на тех, кого он знал, он не бросался, лишь внимательно и оценивающе следил за ними. Даже Кузя, кот, смирился с его присутствием и иногда даже укладывался спать рядом, греясь о его тёплый бок.
Прошёл год. Наступила поздняя осень. Холодный, пронизывающий ветер гнал по улицам посёлка рваные облака и редких прохожих. Было сыро и неуютно.
В тот вечер Анна Ивановна сидела в своей комнате, вязала носки и смотрела старый фильм по телевизору. Малыш лежал у её ног, дремля, но его уши, словно радары, поворачивались, улавливая каждый звук снаружи — завывание ветра, скрип ветки, шум проезжающей вдали машины.
Вдруг он поднял голову. Всё его тело напряглось. Из груди вырвался тихий, но зловещий рык. Анна Ивановна отложила вязание.
«Что ты, Малыш? Никого нет».
Но он уже поднялся на ноги. Шерсть на его загривке встала дыбом. Он смотрел на дверь, не отрываясь, и его жёлтые глаза горели в полумраке комнаты зеленоватым огнём.
И тут она сама услышала — снаружи послышались приглушённые голоса, затем грубый удар по калитке, скрип, и шаги по скрипучему снегу во дворе. Сердце её упало. В Верхней Заимке не запирали двери на ночь, но её дверь была заперта на щеколду изнутри.
Раздался резкий стук в дверь. «Хозяева, откройте! Заблудились, помощь нужна!» — прокричал грубый мужской голос.
Инстинкт самосохранения подсказывал Анне Ивановне не открывать. Но годы жизни среди отзывчивых людей брали своё. Она сделала шаг к двери, но Малыш резко бросился вперёд, преградив ей путь. Он оскалился на дверь, и его рык стал громким, яростным, не оставляющим сомнений в его намерениях.
«Отвали, псина!» — раздался за дверью другой голос, и в следующую секунду дверь с грохотом поддалась, не выдержав мощного удара плечом.
В проёме стояли трое мужчин в тёмных куртках, с поднятыми воротниками и шапках, надвинутых на лбы. Лица у них были жёсткие, озлобленные. Один из них, самый крупный, держал в руке длинную монтировку, другой — нож. А третий, стоявший сзади, — небольшой, но вертлявый, смотрел по сторонам, и в его руке был старый, но грозный револьвер системы «Наган».
Анна Ивановна в ужасе отступила, прижав руки к груди. «Кто вы? Что вам нужно?»
«Деньги, бабка, ценности! — рявкнул тот, что с монтировкой. — Быстро, пока цела!»
Они ввалились в сени, отталкивая сломанную дверь. Запахло перегаром, потом и чужим, враждебным холодом.
Всё произошло за секунды. Пока старушка замерла в ступоре, Малыш с оглушительным, яростным ревом бросился на грабителей. Он не прыгал в горло, как это часто показывают в фильмах. Он действовал как волк — стремительно и эффективно, атакуя ноги, лишая опоры. Его мощные челюсти впились в ногу того, что с монтировкой. Тот с диким криком рухнул, роняя железную палку.
Выстрел. Глухой, оглушительный. Пуля из револьвера просвистела над головой волка и впилась в стену, осыпав штукатурку. Верный своим инстинктам, Малыш отпрянул, но не убежал. Он метнулся к тому, что с ножом, заставляя его отскакивать, спотыкаясь о порог.
Этих секунд Анне Ивановне хватило. Ужас отступил, уступив место холодной, ясной решимости. Они стреляют в её Малыша. Они хотят его убить. Это осознание придало ей сил. Она рванулась к старому дисковому телефону на тумбочке. Пальцы, обычно одеревеневшие от артрита, сами набрали короткий номер — 02.
«Полиция! Скорей! В дом Семёновой ворвались, с оружием!» — крикнула она в трубку, не слушая вопросов дежурного.
В это время один из бандитов, тот, что упал, схватившись за окровавленную ногу, поднял с пола монтировку и изо всех сил ударил ею Малыша по спине. Волк взвыл от боли и ярости, но не отступил. Он развернулся и вцепился в руку с монтировкой, вырывая её.
Тот, что с револьвером, пытался прицелиться в мелькающую серую тушу, но боялся попасть в своего. «Отстреливайся, гад!» — заорал он и выстрелил ещё раз, почти в упор.
На этот раз пуля нашла цель. Малыш вздрогнул, отскочил в сторону и захромал. Алая кровь проступила на его левой передней лапе.
Увидев это, с Анной Ивановной что-то произошло. Весь её страх, вся осторожность исчезли. С криком «Не смей!» она бросилась к нему, к своему защитнику, заслоняя его своим телом от бандитов. В её руке оказалась тяжёлая деревянная скалка, которую она схватила по пути. Она замахнулась на ближайшего грабителя с такой силой, какой в ней никто не мог предположить.
«Сумасшедшая старуха!» — просипел тот и отпрыгнул.
Выстрелы и шум, наконец, сделали своё дело. В окне соседнего дома зажёгся свет, кто-то крикнул. Собаки во дворах подняли истошный лай. Преступники, поняв, что дело пахнет жареным, бросились наутек, волоча раненого товарища.
Но было уже поздно. С визгом шин во двор въехала, подпрыгивая на ухабах, полицейская «Волга». Дежурные, получив вызов от Анны Ивановны, уже были на пути, а шум подтвердил серьёзность происшествия.
Бандитов схватили прямо у калитки. Ими оказались трое отпетых рецидивистов, сбежавших днём ранее из колонии-поселения за сто километров от Верхней Заимки.
Анна Ивановна не обращала на это внимания. Она стояла на коленях на полу рядом с Малышом. Он тяжело дышал, прижимаясь к ней, и лизал её руки, словно пытаясь успокоить. Из раны на лапе сочилась кровь. Удар монтировкой, видимо, пришёлся по рёбрам, он скулил от боли при каждом движении.
«Гордей… — шептала она, гладя его по голове. — Нужно позвать Гордея…»
Но Гордей уже был здесь. Услышав выстрелы, он, живший неподалёку, примчался одним из первых с ружьём в руках. Увидев сцену в доме — разбитую дверь, кровь на полу и старушку, прижимающую к себе раненого волка, — он всё понял без слов.
«Пулевое ранение?» — коротко спросил он, опускаясь рядом.
«Да… в лапу».
Гордей, опытный охотник, знавший повадки зверей и их анатомию, осторожно осмотрел рану. «Повезло, Анна Ивановна. Кость не задета, навылет. Нужно обработать. А рёбра… посмотрим».
Вместе они перевязали Малышу лапу, обработав рану перекисью, которую Анна Ивановна всегда держала в аптечке. Волк терпел, лишь изредка вздрагивая и глядя на них умоляющими глазами. Он доверял им.
Когда приехавший фельдшер попытался было подойти к Анне Ивановне, чтобы осмотреть её, Малыш, несмотря на боль, поднял голову и зарычал. Больше никто не смел приближаться к хозяйке, пока она сама не отошла от него.
Весть о том, как волк спас старую учительницу от вооружённых бандитов, облетела посёлок быстрее ветра. Те, кто ещё вчера крутил пальцем у виска, теперь смотрели на дом Анны Ивановны с новым, уважительным чувством. Дед Михей, встретив её на другой день у магазина, снял шапку и молча поклонился.
Малыш стал героем.
Следуя инстинктам, волк сам зализывал свою рану и через неделю поправился. История о ручном волке, защитившем хозяйку, облетела все центральные телеканалы, сделав его известным на всю страну. В посёлок нагрянули журналисты, желая снять сюжет о необычных друзьях. Но для самого Малыша и Анны Ивановны слава не значила ничего. Главным была их взаимная любовь и преданность, ради которой волк был готов отдать жизнь.
Анна Ивановна стойко выдержала этот натиск, но вскоре журналисты, получив свои кадры, уехали, и жизнь вернулась в привычное русло. Однако слава докатилась и до Москвы. На следующий день раздался звонок. Это была Ольга. Её голос был испуганным.
«Мама, что там у тебя творится?! Мне соседка по телефону рассказала, что к тебе воры вломились, и твой… этот твой волк с ними дрался?! Я вылетаю первым же рейсом!»
Анна Ивановна пыталась успокоить дочь, говорила, что всё в порядке, что Малыш её спас, что он ранен, но жив. Но Ольга была непреклонна. «Мама, это уже переходит все границы! Я сама всё должна увидеть!»
Через два дня нанятая в Красноярске машина привезла Ольгу в Верхнюю Заимку. Она вошла в дом, пахнущий дорогими духами и городской суетой, резко контрастируя с уютной, пахнущей хлебом и лечебными травами атмосферой материнского жилья.
Ольга бросилась обнимать мать, потом отступила, оглядывая её с головы до ног. «Боже, мама, я так переживала!» Потом её взгляд упал на Малыша.
Он лежал на своей подстилке, перебинтованный. При виде незнакомки он насторожился, но, учуяв запах Анны Ивановны, исходивший от этой женщины, лишь настороженно следил за ней, не проявляя агрессии.
«И это… он?» — Ольга не могла скрыть смеси страха и отвращения.
«Это Малыш. Мой спаситель», — твёрдо сказала Анна Ивановна.
Весь день Ольга пыталась убедить мать. Их разговор, начавшийся за чаем, перерос в жаркий спор.
«Мама, ты в своём уме? Это дикое животное! Оно однажды может тебя и убить! Посмотри на него! Это же волк!»
«Он спас мне жизнь, Оля. Трое вооружённых мужчин, а он один, безоружный, бросился на них. Он мог убежать, но он остался защищать меня».
«Это инстинкты, мама! Территориальная агрессия! Он защищал свою территорию, а не тебя!»
«Нет, — покачала головой Анна Ивановна. — Он защищал меня. Он встал между мной и ими. Он под пулю лёг».
«Но это ненормально! — почти кричала Ольга. — Я не могу спать спокойно, зная, что ты живёшь в одном доме с хищником! Пока я здесь, я вижу, в каких ты условиях живёшь! Этот ветхий дом, это… это запустение! Поезжай со мной в Москву. У нас большая квартира. Там тебе будут врачи, уход, нормальная еда! Там безопасно!»
Анна Ивановна слушала её, глядя в окно, на заснеженный сад. Она понимала, что дочь говорит из любви, из страха за неё. Но она слышала в её словах не предложение, а приговор. «Нормальные условия». «Уход». «Безопасно». Словно она, Анна Ивановна, уже стала беспомощной развалиной, которую нужно спрятать в комфортную городскую клетку.
«А что будет с Малышом?» — тихо спросила она.
Ольга замялась. «Мама, будь реалисткой. Его нельзя взять с собой. Его… его придётся усыпить. Гуманно. Или отдать в зоопарк».
Слово «усыпить» прозвучало для Анны Ивановны как новый выстрел. Она посмотрела на Малыша. Он смотрел на неё, и в его глазах она читала всё то же — доверие, преданность и ту самую дикую, свободную душу, которую она так полюбила.
«Оля, — сказала она очень спокойно. — Ты предлагаешь мне убить самое верное и любящее существо в моей жизни ради твоего спокойствия и мнимого «комфорта»?»
«Мам, это не человек! Это зверь!»
«А те трое, что вломились сюда, — они разве были людьми?- в голосе Анны Ивановны зазвучали стальные нотки. — А Малыш, который пролил за меня кровь, — он зверь? Кто из них был более человечен в тот вечер?»
Ольга не нашлась, что ответить.
«Я прожила в этом «ветхом» доме всю свою сознательную жизни, — продолжала Анна Ивановна. — Здесь я любила твоего отца, здесь я растила тебя, здесь я учила добру и справедливости сотни детей. Этот дом — моя крепость, моя память, моя жизнь. А Малыш… Малыш — это мой последний и самый верный друг. Он не зверь для меня. Он — дух этой тайги, этой земли, который пришёл ко мне, когда мне было одиноко и тяжелее всего. И я не предам его».
Она подошла к дочери и положила руку ей на плечо. «Я тебя люблю, Оля. И я благодарна, что ты приехала, что беспокоишься обо мне. Но моё место здесь. С ним. И я никуда не уеду. Ни в какую Москву».
Ольга смотрела на мать — на её морщинистое, но одухотворённое лицо, на её прямую спину и ясный взгляд. Она видела в ней не старую, немощную женщину, а сильную, уверенную в своём выборе личность. Такой она помнила мать в детстве — несгибаемой, принципиальной, знающей цену слову и поступку.
Она посмотрела на волка. Он положил морду на лапы и смотрел на них обоих, и в его глазах не было ни злобы, ни страха. Было понимание.
Ольга опустила голову. Слёзы покатились по её щекам. Слёзы обиды, досады и, как это ни парадоксально, облегчения. Она проиграла этот спор. Но впервые за долгие годы она увидела свою мать по-настоящему счастливой и свободной.
«Хорошо, мама, — прошептала она. — Я… я понимаю».
Она пробыла в посёлке ещё три дня. За это время она помогла оплатить и организовать ремонт двери, привезла из города дорогих лекарств и специальных кормов для Малыша. Она так и не решилась его погладить, но уже не отшатывалась при его виде. А он, чувствуя изменение в её настроении, однажды подошёл и осторожно, почти невесомо, ткнулся носом в её руку. Это был жест мира.
Уезжая, Ольга обняла мать на прощание крепко-крепко. «Прости меня, мама. Я… я буду чаще приезжать. И звонить».
«Приезжай, дочка. Ты всегда будешь желанным гостем в моём доме. В нашем доме», — поправилась Анна Ивановна.
Прошла ещё одна зима. Рана Малыша зажила, оставив шрам, но не повредив сухожилий. Он снова стал сильным и ловким. Но что-то в нём изменилось. Он стал более задумчивым, чаще смотрел в сторону леса, особенно по вечерам, когда первые звёзды зажигались на темнеющем небе. Его дикая природа, уснувшая на время болезни, вновь просыпалась.
Анна Ивановна видела это. Она знала, что день расставания неизбежен. Она воспитала его, дала ему всё, что могла, но она не могла дать ему самого главного — свободы и жизни, для которой он был рожден. Он был волком. И его место было в лесу, а не в старом доме на краю посёлка.
Однажды весенним утром, когда воздух был свеж и прозрачен, а с крыш капала звонкая капель, она позвала Гордея.
«Гордей, помоги мне. Отведём Малыша в лес».
Гордей посмотрел на неё с удивлением, но, встретив её спокойный, решительный взгляд, лишь кивнул. Он всё понимал.
Они пошли втроём — Анна Ивановна, Гордей и Малыш. Шли долго, углубляясь в тайгу, туда, где сосны были выше, а воздух пах смолой и прелыми листьями. Малыш бежал впереди, оживлённый и возбуждённый. Он обнюхивал следы, прислушивался к птицам, его уши и хвост работали как антенны, улавливая знакомые, но подзабытые сигналы.
Наконец, они вышли на большую, солнечную поляну, окружённую вековыми кедрами. Здесь, Анна Ивановна поняла, их пути должны разойтись.
Она опустилась на колени и обняла Малыша за шею, прижавшись лицом к его густой, пахшей лесом шерсти. «Прощай, мой хороший, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Прощай, мой дикий, мой свободный друг. Спасибо тебе за всё. За то, что был со мной. За то, что спас меня. А теперь иди. Иди и будь свободным. Ты должен жить своей жизнью».
Она целовала его морду, его лоб, а он лизал ей лицо, руки, понимая, что происходит что-то важное, но не понимая до конца что.
Гордей стоял поодаль, опустив голову. Ему было тяжело смотреть на эту сцену.
Анна Ивановна встала, сделав над собой невероятное усилие. «Иди!» — сказала она твёрдо, указывая рукой вглубь леса. — «Иди!»
Малыш замер. Он посмотрел на неё, потом на лес, потом снова на неё. В его глазах боролись две силы — любовь к ней и зов предков. Он сделал несколько шагов в сторону леса, потом остановился и обернулся.
«Иди же!» — снова, уже почти строго, сказала Анна Ивановна, и в её глазах стояли слёзы.
И тогда он понял. Он медленно подошёл к ней в последний раз, ткнулся мордой в её ладонь, как делал это всегда, и, развернувшись, рысью побежал по поляне. Он не оглядывался. Он исчез в чаще, растворился в тенях и солнечных бликах, став частью того мира, из которого пришёл.
Анна Ивановна долго стояла, глядя туда, где он скрылся. Сердце её ныло от боли, но на душе было странно спокойно. Она знала, что поступила правильно. Любить — значит уметь отпускать.
Гордей молча подошёл и поддержал её под руку. «Пойдёмте, Анна Ивановна. Он будет помнить вас. Волки помнят добро».
Они молча шли обратно. Дом показался ей снова пустым и тихим. Но это была уже не та гнетущая тишина одиночества. Это была тишина выполненного долга и лёгкой, светлой печали.
Прошло несколько недель. Анна Ивановна понемногу возвращалась к привычному ритму жизни. Ольга звонила чаще, их разговоры стали теплее и доверительнее. Она даже пообещала приехать летом с внуком.
Однажды вечером, сидя на крыльце с кружкой чая, Анна Ивановна услышала издалека, со стороны леса, протяжный, тоскливый волчий вой. Он был чистым, мощным, полным дикой свободы и в то же время какой-то особой, горькой грусти.
Она подняла голову и улыбнулась. Она узнала этот голос. Это был её Малыш. Он был жив, он был свободен, и он помнил о ней.
И в этом было её счастье. Она не заточила дикое сердце в клетку, а подарила ему небо, тайгу и ветер. А он подарил ей смысл последних лет её жизни и доказал, что любовь и преданность сильнее любых инстинктов и границ между мирами.
Она была учительницей. И её последний, самый необычный ученик, научил её самому главному уроку — уроку безусловной любви и истинной свободы.