— Мам, я завтра приеду, ладно? Привезу внуков, давно у тебя не были.
— Приезжай, конечно. Только предупреди заранее, у меня завтра мастер должен прийти, шкаф чинить.
— Мам, я же сейчас предупреждаю. За день.
— Ну ладно, ладно. Только не надолго, хорошо? У меня дел много.
Я положила трубку и посмотрела на свое отражение в темном экране телефона. Тридцать пять лет. Двое детей. Любящий муж. Хорошая работа. И вот это — щемящее чувство где-то в груди, которое не проходит с годами, а только крепнет, как старое вино становится терпче.
Мне не хватает матери. Той, которой у меня никогда не было.
*
Когда я была маленькой, я думала, что все мамы такие. Что все они целыми днями на работе, приходят уставшие, отмахиваются от детских разговоров — "не сейчас, Катя, потом", — и забывают про это "потом" к утру. Что все мамы не целуют на ночь, потому что "ты уже большая, нечего сюсюкаться".
Мне было семь, когда я впервые поняла, что бывает по-другому.
Я пришла к подружке Лене домой — мы должны были вместе делать поделку для школы. Её мама открыла дверь, и от нее пахло чем-то теплым, уютным — оказалось, пирогом с яблоками. Она улыбнулась мне широко, по-настоящему, обняла за плечи и сказала: "Заходи, заходи, девочка! Лена тебя так ждала!"
Потом она принесла нам компот и печенье, присела на край стола и спросила, как у меня дела в школе. Не формально, а так, что захотелось рассказывать. И она слушала, кивала, смеялась вместе со мной, когда я рассказывала про нашу учительницу музыки, которая всегда путала имена.
А когда мы с Леной занимались поделкой, ее мама заглядывала к нам в комнату каждые полчаса — то подсказать, то просто посмотреть, погладить Лену по голове. Такое обычное материнское движение — бессознательное, автоматическое, нежное.
Вечером, когда я пришла домой, мама сидела за компьютером в гостиной.
— Мам, а ты знаешь, у Лены мама такая добрая! Она нам компот принесла и помогла с поделкой.
— Хорошо. Кать, не мешай, я отчет дописываю.
— А давай мы тоже завтра что-нибудь вместе сделаем?
— Катя, отстань, пожалуйста. Видишь, я занята. Иди уроки делай.
Я помню, как медленно пошла в свою комнату. Как легла на кровать и долго смотрела в потолок, пытаясь понять, почему у меня внутри стало так пусто и холодно.
*
С возрастом я научилась не требовать того, чего мама не могла дать. Перестала ждать объятий — она не любила телесного контакта. Перестала рассказывать о своих переживаниях — она отвечала дежурными фразами или советовала "не раздувать из мухи слона". Перестала звать ее на школьные мероприятия — она всегда находила причину не прийти.
Когда мне было четырнадцать, я влюбилась первый раз. Мальчик из параллельного класса, высокий, с кудрявыми волосами и умными глазами. Он даже не знал о моем существовании, но я исписала целую тетрадь его именем и своими фантазиями о нашем будущем.
Однажды мама нашла эту тетрадь — я забыла спрятать. Села рядом со мной на кровать, и я замерла в ожидании. Может, сейчас? Может, она обнимет меня, улыбнется, скажет что-то теплое про первую любовь?
— Катя, ты понимаешь, что это глупости? — спросила она серьезно. — Тебе надо на учебу сосредоточиться, а не по мальчикам вздыхать. Вырастешь — успеешь еще.
И ушла, унося с собой мою тетрадь. Больше я ее не видела.
*
Странно устроена человеческая память. Я помню каждый случай, когда мама меня хвалила — их было так мало, что каждый отпечатался, как родинка на коже. Когда я заняла первое место в городской олимпиаде по русскому языку. Когда поступила в университет на бюджет. Когда защитила диплом с отличием.
"Молодец, Катя. Я всегда знала, что ты способная."
Вот и всё. Без объятий, без гордости в глазах, без желания поделиться моей радостью с друзьями и родственниками. Просто дежурная фраза и возвращение к своим делам.
А я помню, как мама моей подруги Лены приехала в наш университет на защиту диплома дочери — за четыреста километров, с ночными пересадками. Сидела в зале, вытирала слезы радости, потом обнимала Лену так крепко, что та смеялась: "Мама, задушишь же!"
Моя мама не приехала. Сказала, что у нее важная встреча на работе.
*
— Катюш, ну что ты опять погрустнела? — муж обнял меня со спины, когда я стояла у окна с чашкой остывшего чая. — Опять мама?
— Я не грущу. Просто думаю.
— О чем?
— О том, что я никогда не буду такой с нашими детьми.
Дима повернул меня к себе, заглянул в глаза.
— Ты и так не такая. Ты замечательная мать.
— Откуда я знаю? — вырвалось у меня. — Откуда я знаю, как быть хорошей матерью, если у меня не было примера?
Он прижал меня к себе, и я наконец-то позволила себе заплакать. Тихо, без всхлипов — я так и не научилась плакать громко, в детстве это раздражало маму.
— Ты знаешь интуитивно, — прошептал Дима. — Я вижу, как ты с ними. Как целуешь их перед сном, как слушаешь их бесконечные истории про динозавров и принцесс. Как радуешься их успехам, даже самым маленьким. Ты именно такая мать, о которой мечтала в детстве.
Он был прав. Я стала именно такой матерью, которой мне не хватало. Но почему же это не заполняет пустоту внутри меня?
*
Мы приехали к маме на следующий день — я, Дима и дети. Лиза, шесть лет, и Максим, четыре года. Оба возбужденные, нарядные — я всегда одеваю их получше, когда мы едем к маме, хотя не понимаю зачем.
Мама открыла дверь, кивнула нам, посторонилась, пропуская в квартиру.
— Здравствуйте. Проходите, только разувайтесь аккуратно, я только вчера помыла полы.
Дети бросились к ней — "Бабушка!" — но она не раскрыла объятия, а лишь слегка погладила по головам.
— Здравствуйте, детки. Ну что, голодные? Я приготовила котлеты.
Мы сели за стол, и началась обычная наша встреча. Мама рассказывала о своих делах — о ремонте, о новых соседях, о проблемах в садоводстве. Я слушала, кивала, задавала вопросы. Пыталась рассказать о детях — Лиза научилась читать, Максим выучил все планеты Солнечной системы, — но мама слушала рассеянно, часто отвлекаясь на телефон.
— Мам, — наконец не выдержала я, — ты слышишь, что я говорю?
— Что? Да, да, конечно. Молодцы дети. Кать, передай мне хлеб, пожалуйста.
Дима положил руку мне на колено — успокаивающе, поддерживающе. Я сделала глубокий вдох.
После обеда дети пошли играть в мою бывшую комнату — там до сих пор хранились некоторые мои старые игрушки. Я помогала маме убирать со стола.
— Мам, мне тут психолог в школе сказала, что Лиза очень контактная, открытая девочка, — начала я осторожно. — Говорит, это потому что в семье теплая атмосфера.
— Ну и хорошо, — мама складывала тарелки в посудомойку. — Значит, правильно воспитываете.
— А я вот думаю, — продолжила я, чувствуя, как голос предательски дрожит, — откуда я знаю, как правильно? Ты меня этому не учила.
Мама замерла с тарелкой в руках. Повернулась ко мне.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ничего. Просто... — я запнулась. Все слова, которые копились годами, застряли в горле. — Просто мне иногда не хватало твоего внимания. Твоей нежности.
— Катя, у меня не было времени на сюсюканье, — голос мамы стал жестче. — Я одна тебя растила, помнишь? Работала на двух работах, чтобы у тебя всё было. Одежда хорошая, еда, кружки всякие. Ты ни в чем не нуждалась.
— Я нуждалась в тебе, — тихо сказала я. — В твоей любви.
— Так я же тебя любила. Люблю. — Мама вернулась к посуде, отворачиваясь. — Просто я не умею эти чувства... выражать. Меня так воспитали. Моя мать тоже не была особо ласковой.
Она произнесла это как оправдание. Как объяснение. Но мне не легче.
— Мам, я не обвиняю тебя, — попыталась я достучаться. — Я просто хочу, чтобы ты поняла. Мне было тяжело. И сейчас... сейчас мне до сих пор не хватает тебя. Настоящей. Близкой.
— Катя, мне кажется, ты преувеличиваешь, — мама закрыла посудомойку. — У тебя же всё хорошо сложилось. Семья, дети. Зачем ворошить прошлое?
Она ушла в комнату, оставив меня одну на кухне. Я стояла, глядя в окно, и чувствовала, как слезы катятся по щекам. Бесшумно, как всегда.
*
Вечером, когда мы собирались уходить, Лиза вдруг обняла бабушку за ноги и сказала:
— Бабуля, я тебя люблю! Приезжай к нам почаще, ладно?
Мама на секунду растерялась. Я видела, как что-то дрогнуло в ее лице — мелькнуло и погасло, как искра. Она неловко погладила внучку по голове.
— Хорошо, детка. Приеду как-нибудь.
И в этот момент я вдруг поняла. Моя мама действительно не умеет любить по-другому. Не умеет показывать чувства, обнимать, говорить нежные слова. Ее так воспитали, а ее мать — точно так же. Целая цепочка недополученной любви, тянущаяся через поколения.
Но эта цепь порвется на мне. Я не передам эту холодность своим детям. Они будут знать, что значит материнская любовь — полная, безусловная, выраженная не только делами, но и объятиями, словами, вниманием.
*
Мы ехали домой в тишине. Дети уснули на заднем сидении, Дима вел машину, а я смотрела в окно на ночной город.
— Знаешь, — тихо сказала я, — я, наверное, никогда не получу от нее того, чего хочу.
— Наверное, — согласился Дима.
— И мне всегда будет этого не хватать. Даже когда мне будет пятьдесят, и шестьдесят. Это останется во мне навсегда — эта... недополученность.
— Возможно.
Я повернулась к нему.
— Но я могу дать это своим детям. И это уже что-то, правда?
Он улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги, и взял мою руку.
— Это не просто что-то. Это всё.
*
Дома я уложила детей спать — почитала им книжку, поцеловала в лоб, в щеки, в носы. Лиза сонно обняла меня за шею.
— Мамочка, а ты нас любишь?
— Больше всего на свете, солнышко.
— А бабушка нас любит?
Я на секунду задумалась.
— Да, любит. Просто она не очень умеет это показывать.
— А почему?
— Потому что ее так воспитали. Но ничего, мы будем любить ее за двоих, хорошо?
— Хорошо, — Лиза зевнула и закрыла глаза.
Я сидела рядом с ней, гладила по волосам и думала о том, что любовь — это не только то, что мы получаем, но и то, что отдаем. И может быть, в этом и есть исцеление — в способности дать детям то, чего не получила сама.
Мне не хватает матери. Остро, болезненно, каждый день. Этой пустоты внутри меня, наверное, никогда не заполнить — она останется как шрам, как напоминание о детстве, где не хватало самого важного.
Но я могу сделать так, чтобы мои дети никогда не чувствовали этой пустоты. Чтобы они росли, зная — их любят. Всем сердцем. Без оговорок.
И в этом, наверное, и есть моя маленькая победа над прошлым.
*
Ночью мне приснилась мама. Молодая, красивая, какой я помню ее по старым фотографиям. Она улыбалась мне, протягивала руки, и я — маленькая, лет пяти — бежала к ней. Она подхватывала меня на руки, кружила, смеялась, целовала в макушку.
"Моя девочка, — шептала она. — Моя любимая девочка."
Я проснулась со слезами на лице. Села в кровати, обхватила руками колени.
Может, в каком-то параллельном мире так и было. Может, там моя мама именно такая — теплая, нежная, любящая. А я просто застряла не в том измерении.
Дима зашевелился во сне, обнял меня. Я прижалась к нему, впитывая его тепло, и постепенно успокоилась.
Утром я позвонила маме.
— Мам, привет. Как ты? Хорошо доехали вчера, дети уже спрашивают, когда еще к бабушке поедем.
— Хорошо, Катя. Хорошо, что добрались. — Пауза. — Слушай, я тут подумала... может, я на следующей неделе к вам приеду? На выходные? Если вы не против.
Я замерла с телефоном у уха. Мама никогда не предлагала сама приехать. Никогда.
— Конечно, мам. Мы будем очень рады.
— Ладно. Тогда договорились. Я... — еще одна пауза. — Я постараюсь побольше времени с детьми провести. Может, в парк сходим или еще куда.
У меня защипало в носу.
— Хорошо, мам. Это было бы здорово.
Когда я положила трубку, то долго сидела, глядя в одну точку. Это не исправит прошлого. Не вернет недополученную любовь, не залечит старые раны. Но это — что-то. Маленькая трещина в той стене, которая всегда стояла между нами.
И может быть, этого достаточно, чтобы начать.