Одно время я увлекалась средневековой японской литературой. Однако вот современная практически ускользнула от внимания. Потихоньку буду восполнять этот пробел. А заодно познакомлюсь с самой, не побоюсь этого слова, яркой и неоднозначной звездой японской литературы XX века.
Биография Юкио Мисима сама по себе достойна бестселлера, и не одного. Недаром о нем не только писали художественные книги, но и снимали фильмы. И жил, и умер этот человек ярко (обязательно познакомьтесь с биографией, тут в двух словах не пересказать). Неудивительно, что писатель с таким фейерверком в голове и книги писал... фееричные. "Золотой храм", один из самых известных романов автора, не стал исключением.
В основу легли реальные события: в 1950 году страдающий душевным расстройством молодой монах сжег храм Кинкакудзи, построенный аж в 1397 году и на протяжении пяти с половиной веков благополучно переживавший все войны, общественные и природные потрясения. И не переживший неуравновешенного сопляка… Юкио Мисима тщательно изучил обстоятельства шокировавшего всю Японию поджога. Однако книга только опирается на реальную историю: это даже не байопик, а исключительно "по мотивам".
Куда более явственно в романе проглядывается влияние Достоевского (вплоть до появления "Преступления и наказания" на страницах книги). И прежде всего это - мрачный герой-нетакуся с проблемами не столь реальными, сколь надуманными, щедро снабженный психическими отклонениями ("мои чувства тоже страдают заиканием, они всегда запаздывают"). Хватает и любопытных, а порой и парадоксальных философских выкладок и особенного отношения к женщинам, символизирующим что угодно, кроме, собственно, женщины. В "Золотом храме" считываются и "Преступление и наказание", и "Идиот", и "Братья Карамазовы". Сравним хотя бы цитату из последних: "Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей". И из Мисимы, говорящем о красоте как о "страшной силе, лишающей человека воли".
Достоевщина вкупе со специфическим японским менталитетом, помноженная на впечатления Мисимы от путешествия на Запад и послевоенными депрессивными настроениями японского общества, и породило странный и дерзкий, поэтичный и завораживающий "Золотой храм", напоминающий феникса, венчающего вершину Кинкакудзи.
"Эта таинственная золотистая птица, ни разу не взмахнувшая крылом, ни разу не встретившая криком рассвет, давно забыла о том, что она – птица. Но ошибется тот, кто решит, что феникс навсегда прикован к крыше. Как иные птицы скользят по широкому небу, так эта, расправив сияющие крылья, вершит вечный полет по просторам времени. Встречный поток лет ударяется о крылья феникса и уносится вдаль, прочь".
Кстати, удивительный факт: реальный феникс Золотого храма уцелел: во время пожара он находился на реставрации...
Главный герой, Мидзогути, на протяжении всего романа вызывает смешанные чувства, от сочувствия до отвращения. Нельзя отрицать наличия у него пары-тройки прибитых в потолку игрушек. Но упоение несчастьями переходит все границы. А масштаб проблем и причиняемых ими страдашек несопоставим.
"Никто из людей не в состоянии меня понять – именно это сознание давало мне ощущение исключительности, вот почему во мне и не могло возникнуть желания как-то самовыразиться, сделаться понятным другим".
"...основой самого моего существования была убежденность, что я недоступен ничьему пониманию".
Для читателя не секрет, чем закончится роман: Золотой храм будет сожжен. И идет к этому наш герой последовательно и планомерно: желая смерти любимой девушке, нанося безобразные царапины на идеальное оружие, воображая, как во время бомбардировки "единый пламень может уничтожить нас обоих", мечтая разделаться с настоятелем, которого так хотел любить-почитать, но не смог... "Смесь одиночества, злосчастия и опьянения Прекрасным направила его..."
Собственно перед нами та самая нечасто встречающаяся разновидность романа, в котором нет положительных героев. Слаб отец Мидзогути, жалка мать, лицемерен и далек от добродетели преподобный Досэн.
"Тонкий голос настоятеля не смолкал ни на минуту, но голоса его души я так и не услышал".
Отвратителен, хотя и откровенен, со своей животной философией ловкий манипулятор Касиваги. Даже лучший из приятелей главного героя, золотой мальчик Цурукава, неприятно удивит в конце, заставив Мидзогути окончательно разувериться в людях. Если уж столь благополучный юноша считал, что "с самого рождения моей душой владели темные силы, я никогда не ведал радости и света", на что рассчитывать самому Мидзогути? А ведь эта дружба поначалу подарила главному герою надежду на нормальную жизнь:
"Глядя на солнечные пятна, движущиеся по этой рубашке, я вдруг почувствовал себя счастливым. Жизнь моя так же измята и морщиниста, как эта белая ткань. Но ткань сияет на солнце, несмотря на морщины! Может быть, и я?.."
Правда, в процессе чтения читатель понимает, что не так уж и хорош Цурукава, и не только хорошему научил героя: "С помощью Цурукава я перестал бояться лицемерия – оно теперь представлялось мне грехом незначительным".
Пожалуй, положительным можно назвать лишь отца Дзэнкая, в котором "была естественность, которой не хватало Учителю, и сила, которой не обладал мой отец". Но, увы, Дзэнкай появился в жизни героя слишком поздно.
Кажется, прекрасен в своей отрешенности от всего земного лишь один Золотой храм. Притом секрет его обаяния, помимо прочего, кроется в несовершенстве конструкции:
"...Ибо он сам был порождением смуты, и возводили его суровые и мрачные люди, служившие сёгуну. Сумбурная композиция здания, с ее очевидным любому искусствоведу нелепым смешением стилей, сама по себе была призвана в кристаллизованной форме передать царившие в мире хаос и смятение. Будь Кинкакудзи построен в едином архитектурном стиле, он дисгармонировал бы с царившей вокруг смутой и давно бы рухнул…"
Описанию Золотого храма, ставшего злым гением в судьбе Мидзогути, и попыткам проникнуть в его суть посвящено немало страниц. Особенно мне полюбилось то, что приводится непосредственно перед поджогом, где герой приходит к выводу, что "одно обещание прекрасного наслаивается на другое, и все эти предвестья не существующей на самом деле красоты и образуют главную суть Кинкакудзи".
В книге вообще немало запоминающихся поэтических описаний:
"...Вдалеке белела запоздалыми цветами одинокая вишня. "Что-то отстала ты от подруг, – подумал я, – тоже, наверное, заикаешься".
Или:
"Жутко было смотреть, как надвигаются с гор многослойные тучи, захватывая все небо в мощные свои объятия".
Местами просто останавливалась и несколько раз перечитывала особенно понравившиеся строчки, вроде описания пчелы и хризантемы.
Но зачем все-таки был сожжен Золотой храм? Был ли в этом какой-то смысл, кроме желания повторить подвиг Герострата? Причин автор приводит немало: от безумного желания персонажа избавиться от отравляющей его недоступной красоты храма до синтоистских выкладок про Цукумогами, духов Скорби, поселяющихся в старых вещах, и буддистских "встретишь Будду – убей Будду". Поступок Мидзогути возмутителен и одновременно, как ни странно, понятен. Это - и Раскольников, нашедший свою старуху-процентщицу. И "сбросить с корабля современности", навеянное Касиваги. И гордое "так не доставайся же ты никому!" И желание сохранить в веках не себя - Золотой храм, которому для совершенства как раз и не хватало одного - исчезнуть. Недаром же на расстоянии и в мечтах Кинкакудзи производил куда более сильное впечатление, чем вживую. Отныне не только Мидзогути, но весь мир будет одержим навеки потерянным Золотым храмом. Конечно, в реальности была проведена тщательная реставрация и восстановлен даже более аутентичный облик, нежели тот, что был на момент пожара. Но это, как ни крути - новодел, вещь без души, внешняя позолота без внутреннего содержания.
Как, собственно, и сама проигравшая войну Япония и послевоенное поколение, охотно перенявшее ценности оккупантов и поправшая собственные корни, сделавшая из национальных ценностей аттракцион для гайдзинов. Юкио Мисиму не мог не возмущать тот факт, что в той же Греции и Риме завоеватели поклонялись искусству и культуре завоеванных. А в Японии - всё выставили на базар, низведя гейшу до банальной проститутки, позволив безнаказанно насмехаться над национальной религией и святынями (в этом плане символичен эпизод с потерей ребенка). Пожалуй, из такого мира Золотому храму и впрямь лучше исчезнуть неоскверненным. И пусть туристы восхищаются его бутафорским воплощением - большего им и не нужно.
Не уверена, что смогла до конца понять, что Юкио Мисима вкладывал в свой роман: для этого надо родиться японцем, разбираться в синтоистских и буддистских категориях и истории страны. Та же категория Пустоты (Шуньяты) считается непростой для понимания и среди самих буддистов. Да и перечитать книгу тоже не помешает: там еще есть о чем поговорить. Мисима ставит перед читателем множество вопросов: что есть Прекрасное и его отражение в архитектуре, музыке, человеческом теле; соотношение внешнего и внутреннего, сознания и деяния, жизни и смерти...
"О, насколько проще любить мертвых, чем живых!"
А готовых ответов не ждите: подобно Достоевскому, автор - наблюдатель, а не морализатор. Даже в отношении финала нельзя сказать, счастливый он или нет: Золотой храм погиб, зато герой наконец ощущает спокойствие. Но вот что кроется за его пугающим спокойствием?..
Несомненно лишь, что знакомство с автором прошло однозначно успешно, а волнующие его проблемы отзываются и в русском сердце. Буду читать Юкио Мисиму дальше.