Ранним июньским утром на боярское подворье въехали два всадника, у коновязи спешились. Увидев босоногого мальчика, один из всадников окликнул его:
- Филька! Барыня проснулась или еще почивает?
- Ей Глашка волосы чешет.
- Доложи.
- Тама Дунька, она скажет барыне, - сказал Филька и исчез за дверью дворницкой.
Гости поднялись по крутой лестнице в светлицу боярыни, никакую Дуньку у входа не увидели, постучали в дверь и вошли.
Действительно, служанка Глаша, полногрудая красивая девка, расчесывала длинные волосы госпоже, ей помогала и девочка Дунятка.
- Здравствуйте, матушка, Василиса Егоровна! – сказали и поклонились матери боярские сыновья Иван и Семен.
- И вы будьте здравы, сыночки мои.
- Велено, сегодня к обедне быть сбору! – объявил старший из братьев Иван.
- Благослови, матушка! Вернемся ли? – добавил Семен.
- Дунька! Подай икону. Не ту! Спаса подай! – распорядилась боярыня.
Василиса Егоровна взяла икону в руки, встала, закинула волосы назад:
- Ваня и Сема! Благословляю вас на ратное дело. Служите князю, как отец ваш служил. Ворога не бойтесь! Господь, Пресвятая Богородица и все Небесные Силы вам во спасение!
Сыновья по очереди поцеловали икону, поклонились матери и вышли из светлицы.
- Барыня, - сказала девка Глаша, - сыновья супротив кыпчаков идут, а ты даже слезинку не уронила.
- Живых не оплакивают, - сердито возразила боярыня. – Прибирай волосы пошустрее, а то возишься тут. Еще и указывает мне, холопка! Либо, Дунь, и ты мне советы вскоре почнешь давать?
Дуня сразу обиженно зашмыгала носом.
- Ну-ну, не реви, это я так, к слову! А за тобой, Глаш, я замечаю, дюже странная ты стала, на себя не похожая. Уж не брюхатая ли?
У Глашки тут же слезы хлынули ручьем.
- Вона что! – протянула барыня. – И от кого же? Погодь, погодь! Уж не от сыночка ли моего которого?
- Матушка, прости! – с плачем Глаша опустилась на колени. – Иван ко мне в девичью на Святках заходил.
- Ой, распутница! Коза блудливая! Ой, дура! И почто волю себе дала? – запричитала боярыня.
- Матушка Василиса Егоровна …
- Какая я тебе матушка, холопка?! Поздно слезы лить! Ладно, шут с тобой, ничего тут не поделаешь, рожай, парнишку давай! Внуком я его не назову, а без милости не оставлю: чай, не чужим будет мне.
… Иван и Семен – молодые дружинники, отроки князя Глеба. Уже больше десяти лет при князе. Очень дружны. Хотя в детстве, бывало, ссорились. Тогда отец их, княжеский сотник, говорил сыновьям:
- Вы же будущие ратники! Убитыми лежать вам в Диком поле. Полынь, ковыль - и ваши косточки в траве!
Братьям становилось так жалко друг друга, что обиды тут же забывались.
В Диком поле Иван и Семен оказались не впервые. Бывали, видели. Каждый раз поражались зарослям травы по пояс, обилию цветов, их дурманящему запаху. Сейчас было только начало лета, цветы и травы еще не отгорели.
Ехали налегке, сняв с себя все доспехи. Впереди дружины рыскали дозорные, вслушиваясь и вглядываясь в степные дали.
Чем был вызван поход курского князя в лето 1197 года?
Небольшая половецкая орда прошлась по окраинам удельного княжества. Несколько селений кыпчаки пограбили и забрали людишек в полон. Надо теперь своих выручать, да и нельзя степнякам обиды прощать – в другой раз больше зла русичам разбойники учинят.
Двигались на юг, через два дня повернули в сторону восходящего солнца. Дружинники повеселели, друг дружке шептали: «К Дону идем!»
Перед рекой Доном и перехватили полон. Сами кыпчаки, бросив скрипучие телеги, как обычно, ускакали в степь. Полоненные, около трех десятков девушек и несколько парнишек, узнав русичей, радостно закричали, замахали руками. Молодые воины, развязывая веревки на пленниках, не упускали возможность слегка потискать девушек повзрослее. Те ничего, даже улыбались и просили водички.
Сотник Никита Крапива отделил десяток дружинников для сопровождения домой освобожденных русичей и занявших их место двух половчанок, оставленных своими в качестве сторожей обоза с пленниками.
Иван и Семен сами вызвались сопровождать полон, заявив, что будут особенно доглядывать за пленницами: матушка давно просила привезти ей дикарку для прислуживания.
Во время первого ночлега Иван устроился поближе к половчанкам, чтобы те не убежали, а утром Семен увидел на лице брата, от виски до самого подбородка глубокую свежую царапину.
- Кобель похотливый! – хохотнул Семен. – Которая из них?
- Вон та, которая потемнее, - смущенно улыбаясь, признался Иван. – Словно кошка дикая! Ее Азизой зовут.
Семен достал из котла два хороших куска мяса и отнес половчанкам. Обе были сердиты, но мясо с удовольствием стали нарезать и есть, достав откуда-то из рукавов маленькие ножички.
«Смотри-ка, - подумал Семен. – А могла бы ночью и ножом брата полоснуть!»
Не успели все позавтракать, прискакал ночной дозорный:
- Кыпчаки! Десятка три! В эту сторону повернули!
Старшой Григорий Ворон велел тушить костры, всем садиться на лошадей, бывшим пленникам тоже, благо лошадей хватало. А чтобы запутать степняков, решено было обозу ехать в другую сторону, пусть скрип колес запутает врага. И опять Иван и Семен, у которых были самые резвые кони, сами вызвались какое-то время сопровождать обоз и двух половчанок.
- Азиза! Ты чего такая неласковая? – весело спросил Иван половчанку, покачиваясь на ходу в седле. – Пойдешь за меня замуж?
Обе девушки сидели рядом на одной телеге и сердито молчали.
- Сень, растолкуй им, ты чуток знаешь их бесовский язык.
- Азиза! – сказал Семен на половецком наречии. – Он хочет тебя в жены взять. Шибко ты ему понравилась. Только ты не верь: у него на Руси в каждой деревне невесты.
- Что так долго толмачил?- не поверил Иван брату.
- Рассказывал, какой ты красавец и воин удалой.
Ближе к полудню появились кыпчаки. Похоже, случайно их дозорные, три всадника, из низины выскочили навстречу обозу. Не растерявшись, Иван ловко из лука подстрелил одного, а двое, развернув коней, нырнули в высокие заросли.
Подъехали, посмотрели на убитого.
- Чего так девки всполошились? – спросил Иван брата Семена. – Не пора ли нам бросить их и домой возвращаться?
Половчанки, действительно, испуганно размахивали руками и что-то между собой оживленно обсуждали.
- Сеня, о чем они спорят?
- Говорят, что это Туркан, которого ты подстрелил, младший сын самого их хана. И за это всем: ускакавшим, нам, девкам-половчанкам – будет лютая смерть!
Азиза в подтверждение слов Семена ребром ладони полоснула себя по горлу.
- Вот как! – сказал Иван. – Теперь не оставишь их. Не по-христиански это будет. Пусть выбирают себе лучших коней, годных для езды: с нами верховыми поедут. Остальные клячи дальше телеги потащат. К Дону пойдут, им пить пора.
Теперь уже четыре всадника спешно двигались в противоположную от Дона сторону. Через какое-то время останавливались, слушали степь. Вроде никого. Половчанки, лучше знавшие местные звуки, тоже качали головами: погони не было.
На ночлег остановились рано, чтобы успеть еще засветло на костре приготовить походное варево.
Половчанки, поев, укрылись одной конской попоной и сразу уснули. Иван и Семен спали поочередно: как бы степняки не застали их врасплох, не подкрались и не повязали веревками.
Во второй половине ночи сторожил Семен, он и увидел, что его конь тревожно потряхивает головой и начинает всхрапывать. Только коснулся рукой брата – тот уже на ногах. А девки? И они уже вот рядом. Бесшумно скользнули в заросли и вовремя: на другом конце поляны мелькнули тени, потом послышались приглушенные отрывки чужой речи. Но беглецы были уже на безопасном расстоянии. Двигались по высокой траве, через кусты, сухие овраги, и только к полудню остановились перевести дыхание.
- Куда теперь? – спросил Семен Ивана.
- Домой, - ответил тот. – Слышь, Семен, я заметил, вторая девка…
- Ее Итель зовут, утро раннее по-ихнему.
- Она по ходу веточку краснотала заломила. Знак своим подавала?
- Нет, привычка у них дорогу помечать в незнакомом месте.
- Откуда знаешь?
- Меня же у князя в толмачи готовили.
- Скажи ей, что по этим заломам нас легко отыщут, и будет нам тогда точно кинжалом по горлу. Давай прикинем, что у нас есть.
Мало чего с собой захватили. У Ивана лук со стрелами, Семен меч в руках держал. Самыми догадливыми оказались половчанки, успели прихватить мешочки с какими-то припасами.
Перекусили, отдохнули; тут выяснилось, что Итель дальше идти не может: она подвернула ногу и даже ступить на распухшую ступню ей невыносимо больно.
- Сень, придется тебе ее нести, - хохотнул Иван. – Я давеча в жены звал Азизу, не могу ведь я тут же изменить ей: другую девку держать в руках и тискать.
Сделали что-то вроде носилок. Так и двинулись в путь: Иван с Семеном несли Итель, а Азиза шла то впереди, то позади, прислушиваясь и оглядываясь по сторонам.
На восьмые сутки вышли к небольшой речке.
Итель уже сама шла, одной рукой опираясь на посох, другой рукой держась за Семена. Эта половчанка все больше нравилась молодому русичу. Раскрасневшееся от усилий при долгой ходьбе лицо, от волос запах полыни и других степных трав, доверчивый взгляд серых глаз – все это привлекало и приятно волновало сердце Семена.
До Руси отсюда рукой подать – можно было беглецам особенно и не скрываться.
Иван готовился к охоте, перетягивал тетиву лука: в камышах слышалось хлопанье гусиных крыльев. Азиза теперь была всегда рядом с ним.
Семен отправился добыть при помощи самодельного копья рыбы на обед. Итель зашла вверх по течению и оттуда по мелководью гнала рыбьи стаи к Семену.
Тут из зарослей краснотала и выскочило несколько всадников – кипчаки! Увидев стоявших на берегу Ивана и Азизу, всадники поскакали к ним, выкрикивая что-то друг дружке. И вдруг они все разом развернули коней, не доехав до парня и девушки, успев, на ходу выпустить несколько стрел.
Семен выскочил на берег, схватил лежавший в траве меч и бросился на помощь своему брату.
Иван был мертв: половецкая стрела вошла ему в левую часть груди. У Азизы стрела торчала в боку. Она была еще жива, лежала рядом с Иваном. Правую руку девушка прижала к ране, а левой рукой два раза нежно провела по щеке парня. Потом она этой же рукой обняла Ивана, вся прижалась к нему и тоже закрыла глаза.
Подъехал конный сторожевой отряд рязанского князя Ингвара. Это их испугались половцы. Рязанцы помогли похоронить погибших и предложили Семену и Итель ехать с ними.
… В самом конце лета днем на боярское подворье въехали два всадника. Один из них, спрыгнув с коня, окликнул парнишку:
- Филька, доложи барыне…
- Тама Дунька, - не дослушал Филька гостя.
- Я тебе ухи оторву! – пообещал Семен озорнику. – Шустрей давай!
Боярыня в своей светлице сидела в мягком кресле.
- Здравствуй, матушка, Василиса Егоровна! – поклонился Семен матери.
- Здравствуй, сынок! – ласково произнесла боярыня. – А Иван где?
- Убит Иван.
- Брошен или похоронен? – строго спросила Василиса Егоровна.
- Предан земле на берегу реки, той самой, где и отец наш погиб. Рядом их могилы.
- Это хорошо. Отец встретит там сына, подскажет что. А с тобой это кто? Дикарку мне в подарок привез?
- Нет, матушка, это моя жена. Нас Дикое поле повенчало. Ее Итель зовут.
- Сходим в церковь, перекрестим, Ириной назовем – дочерью мне будет. Отдыхайте с дороги. Дуня, проводи гостей.
… В светлице остались боярыня и служанка Глаша. Тогда и поплакали обе, поревели, попричитали по-бабьи, вспоминая Ивана.
- Барыня, сын из похода вернулся, а ты его и не обняла даже, - сквозь рыдания и слезы сказала Глаша.
- Когда ты уймешься, холопка? Ему теперь есть с кем обниматься. Ты вечор по двору, как угорелая, неслась, не соблюдаешь себя! Здорового внука мне рожай, чтоб, как мой сынок Ваня, малой был!
- Матушка, а если девка будет?
- Еще лучше! Выращу, выдам замуж за боярина - они мне дюжину парней нарожают. Сходи, принеси из погреба… Нет, погодь. Дунька придет и принесет бутылку вина красного. Будем Ваню поминать.
- Матушка, Василиса Егоровна! Либо мне вино нельзя?
- Отчего же? Да и получается, что родней тебя, почитай, у меня как бы никого теперь и нет.
- Что ты, барыня, такое говоришь? Сын ведь есть!
- Дикарку Сема в жены взял! А Ваню уже не вернуть!
Глаша и Василиса Егоровна опять обнялись и долго плакали, вытирая слезы друг дружке.
(Щеглов Владимир, Николаева Эльвира)