Сцена сходки «общественности» у господина Губарева, идеолога и неформального вождя всех обиженных российской властью или даже самой Россией, очень смешна своей нелепостью, ненатуральностью, какой-то показной горячностью участников при обсуждении «вопросов, волнующих нашу общественность». Неслучайно заявление главного героя о том, что он, в сущности, политических убеждений не имеет, прозвучало свежей и приятной нотой в этом пустопорожнем, медью гремящем, концерте.
Вся эта сцена – сатира на либералов-прогрессистов нашего, российского, разлива, и злая сатира, не менее, если не более злая, чем сатира на аристократию. Последнюю само положение обязывает пребывать в полуидиотическом состоянии, с них как бы и спросить нечего, а либералы сами, добровольно, по собственной инициативе, отделили себя от родины и всего русского. Хотя и обругал автор это сборище славянофилами, но какие же это славянофилы? Натуральные либералы-демократы, они же социалисты: по речам узнаете их.
Еще раз между строк.
Что славянофилы, что отечественные либералы – суть какие-то странные вывихи русской общественной мысли; истина, как водится, где-то посередине. Или вовсе в стороне. Но, если славянофилы, надо отдать им должное, сошли с исторической сцены, то либералы продолжают пудрить нам мозг.
Хорош монолог господина Потугина, страстно, зло и остроумно бичующего дремучее, бессмысленное и бесполезное с точки зрения мирового развития российское общество, российское государство, да заодно уж и самое Матушку-Россию. Тут уж досталось всем: и нашему российскому «природному холопству», и нашей дремучести, и нашей лености, и нашему зазнайству, чудным образом уживающемуся с пресловутым «преклонением перед Западом, перед последним парижским лоботрясом», и призванию варягов («Приходите и володейте нами», – вона куда копнул!), и самоучке Кулибину, и бездарному Брюллову, и святорусскому богатырю, и заезжему молодцу, и красной девице… И такая Россия, и сякая. Непонятно даже, как она уцелела-то по сие время. Словом, досталось всему нашему и всем нам; ничего и никого не упустил в ораторском пылу Созонт Иваныч Потугин, выходец из «священнического поколения». Вот его-то устами, похоже, высказался сам Иван Сергеевич Тургенев.
Картина получилась так себе – яркая, конечно, за печенку задевающая, но сильно кособокая: ведь слышали мы это все, и не так давно; еще и радовались, и поддакивали по простоте своей. Да и ныне нет-нет, да услышишь нечто подобное. А, в сущности, весь этот взволнованный монолог есть просто пустопорожняя болтовня, гадкая смердящая какашка в манящей цветной упаковке.
О себе же Созонт Иваныч заявил: «Я ее (Россию) страстно люблю и страстно ее ненавижу». Тем самым дав нам право на следующий комментарий: хоть от любви до ненависти и один шаг, но обнявшись они не ходят.
Но и в этом страстном, а потому и несправедливом панегирике, я отыскал здравое зерно: «…Вкладывая иностранную суть в собственное тело, мы никак не можем знать наперед, что такое мы вкладываем: кусок хлеба или кусок яда».
Поймал себя на том, что упомянул уже и о Капитолине Марковне, и о господине Губареве, и о господине Потугине, кажется, и еще о ком-то, а ведь они здесь лица далеко не главные. Пора прейти от дел общественных к делам частным, и, соответственно, от лиц второстепенных к лицам главным.
Григорий Михайлыч Литвинов – главный герой, двойник Федора Иваныча Лаврецкого из «Дворянского гнезда», тот же тип энергичного бодрого крепкого здоровьем сангвиника, споткнувшегося внезапно, на полном ходу, о любовь к женщине, его «недостойной». В рассматриваемом нами случае женщина, правда, очень хороша. Красива, стройна, горда, насмешлива, независима – сама себе хозяйка при живом муже-генерале, и, что главное и одновременно приятное для Григория Михайлыча, – влюблена в него. Влюблена с нежным волнением девицы и страстью зрелой женщины. Вот так-то!
Она же – его первая юношеская любовь («…наступили светлые мгновенья первой любви, мгновенья, которым не суждено, да и не следует повторяться в одной и той же жизни…»), хотя и прерванная не по его вине тогда же, в юности, но сохранившаяся в неповрежденном, к его собственному изумлению, как будто законсервированном виде. Десять лет любовь дремала в его сердце, он и думать о ней позабыл, полюбил хорошую девушку, Таню Вестову, собрался жениться, но увидел случайно, здесь же, в Баден-Бадене, ее, ту, прежнюю, первую, неповторимую, и – пропал.
Та, прежняя, имела, правда, коренной недостаток, который и делал ее «недостойной». Именно, при всем своем трезво-насмешливым, даже сатирическом отношении к «свету», в котором она непринужденно «вращалась», иной жизни и судьбы, то есть вне этого круга, она себе не представляла. И действительно, в роли прилежной хозяйки, заботливой матери семейства и доброй жены ее трудно представить. В роли светской «львицы», законодательницы мод и нравов, наставницы молодежи, покорительницы сердец, укротительницы знаменитостей, разрушительницы и создательницы репутаций, – легко.
Итак, Ирина Павловна Ратмирова, в девичестве княжна Осинина, благородный побег древнего, но захудалого рода князей Осининых («То были настоящие, не татаро-грузинские, а чистокровные князья, Рюриковичи»), та самая «недостойная женщина», едва не погубившая со второй попытки (первая, как уже было упомянуто, состоялась еще на заре розовой юности) хорошего и порядочного человека Григория Михайлыча, – двойник Варвары Павловны из «Дворянского гнезда», погубившей-таки любовь и счастье Лаврецкого. Двойник, конечно, лишь в главном, в том, что привычка к суете и комфорту, к известному образу жизни, к «свету», к поклонению, даже к власти в известном смысле, оказалась для обеих дам значительнее, важнее и сильнее любви. То есть, в соответствии с замечанием классика, привычка заменила им счастье. И отношение к браку у обеих было достаточно легкое. Кажется, и детьми они не были обременены. В прочих же деталях разница ощутимая, на них я и останавливаться не буду, дабы не превратить свою статейку в сериал.
И то сказать, женщины – материя бесконечная.
Продолжение следует.