Когда взрослеешь, понимаешь: мир он не плоский, не чёрно-белый. Он слоёный, как старый пирог, где каждая эпоха оставила свою начинку. А в детстве ты не удивляешься, ты просто живёшь и впитываешь. Люди вокруг — они просто люди. Русские, калмыки, казахи какая разница?
Немного странно, конечно, что молятся разным богам. Особенно в эпоху, когда в школе твёрдо объясняли: Бога нет вообще. А бабушки всё равно шептали свои молитвы, и ничего, небо не падало на землю.
Но я хорошо помню, как была по-настоящему поражена, сделав ещё одно открытие: оказывается, мистика у всех народов разная! Не просто имена другие, а сама суть другая.
Первой мне об этом рассказала подружка-калмычка в школе. Мы как-то разговорились о страшных историях, и я спросила:
— А у вас колдуны есть?
Она лишь рукой махнула:
— Нет. Это у вас, у русских, такое. У нас самый страшный грех харал на человека в храме поставить. Пожелать зла в святом месте. А если ты ещё и злая, бесчестная, жадина и завистница, тогда вообще в шулму превратишься. Степную ведьму. Вот она страшная.
Я слушала и не могла понять. У русских, по рассказам бабушек, чтобы стать колдуньей, нужно было столько всего! Дар перенять, учиться годами, целые «учебники» заговоров наизусть знать, испытания проходить, и всё с оглядкой на церковные праздники да фазы луны. А тут никакой учёбы, никаких экзаменов! Будь просто злой и подлой, и раз все магические «плюшки» уже у тебя в кармане! Несправедливо как-то.
Сейчас, конечно, понимаю, насколько это было по-детски наивно. Но тогда мне казалось: у русских ведьм сложная профессия, с экзаменами и стажировкой, почти как в институте. А у калмыцких серьёзная должность, на которую даже учиться не надо. Заслужила скверным характером и пошла людей пугать. И представляла я её: не зубрит толстые книги в полночь при свечах, не стоит на морозе босиком, а просто живёт себе в степи, знает все тайны ветра и песка. Считает звёзды, и всё это без единого домашнего задания!
Смешные, наивные мысли. Но именно они впервые показали мне: мир это не одна большая сказка с общими для всех правилами. Это множество разных сказок, и у каждого народа свои тропинки в ту страну, где живут чудеса и ужасы. Свои ключи, свои замки, свои страхи.
И знаете? До сих пор, когда ветер в степи поднимает вихри пыли, крутит их воронками над самой землёй, мне кажется: это не просто погода. Это кто-то невидимый ведёт свои уроки. Только уже без детских тетрадок, без скучных правил, без звонков на перемену.
Потом многие рассказывали о встречах с шульмой. Как она кружила людей ночами по степи, заставляя ходить кругами до рассвета. Как в старину, говорят, младенцев воровала тех, кого плохо берегли, о ком мало молились. Но самую страшную историю я услышала, когда была уже взрослой.
Мы отмечали у подружки день рождения. Собралось много народу, разговор зашёл о мистике кто что видел, кто что слышал. И один из наших, Виталик, мужчина в самом рассвете сил, под тридцать пять, тогда ему было, решил рассказать свою историю. До этого молчал всегда, а тут разговорился.
— Это было после армии, — начал он, и голос у него сразу стал другим глуше, тише. — Решили мы с друзьями отметить мой дембель поездкой на охоту. Батр взял у отца новенький УАЗ только с завода, ещё обшивкой пахло. Мы с Саналом ружья. Загрузили палатки, патроны, припасы на неделю машина полная под завязку, даже ногу поставить некуда. Поехали. Настроение бесшабашное, по радио песни поют , мы подпеваем, ветер в окна дует.
Едем уже по степи, где ближайший населённый пункт километров за полтораста остался. Кругом одна полынь до горизонта, небо выгоревшее, жарынь. И вдруг откуда ни возьмись, стоит на дороге старуха-калмычка. Вся в чёрном, две косы в чёрных чехлах-шиверлыках, с палкой в руке. Машет нам мол, остановитесь, подвезите.
А мы молодые, глупые, проехали мимо, даже не притормозили. Ещё и посмеялись вслед:
— Куда тебя, бабка, на патроны что ли сажать? У нас места нет, сама видишь!
Проехали километров двадцать и вдруг как грохнет! Вылетает из колеса ступица. Новый УАЗ, отец Батра его только купил, а тут такое. Откуда? Как? До сих пор не понимаю.
К счастью, мимо ехал КАМАЗ в ближайший колхоз. Тогда, в колхозах можно было договориться: запчасть б/у за бутылку достать, а то и за «спасибо», если люди хорошие. Меня отправили с шофёром, а друзья остались колесо разбирать, ждать.
Пока доехал, пока нашёл запчасть. Потом договорился, чтобы меня на мотоцикле обратно подбросили, уже темнеть начало. Солнце зашло. Приезжаю Санал с ружьём наперевес стоит, бледный как полотно, Батра нет.
— Не поверишь, Виталик, — говорит Санал, и голос у него дрожит. — Как ты уехал, через полчаса эта бабка появилась. Та самая, в чёрном. Откуда взялась непонятно. И давай вокруг машины бегать. Нет, не бегать летать! По кругу, по кругу, всё быстрее. И говорит что-то на своём, и смеётся так, что кровь стынет в жилах. А потом зависла в воздухе прямо перед капотом, смотрит на нас и хохочет. Батр в машину забился, сидит трясётся, шепчет: «Шулма, шулма это, пропали мы». А мне так страшно стало, что я ружьё схватил и два раза в воздух выпалил. Только тогда исчезла.
Сделали мы машину кое-как, дотянули до рассвета, но на охоту, конечно, никто не поехал. Развернулись и домой, не сговариваясь.
А через месяц Санал повесился. Ни с того ни с сего парень молодой, здоровый, в семье всё хорошо, а пошёл и повесился в сарае. Чуть позже Батр попал в страшную аварию на всю жизнь калекой остался, еле выжил.
А я… Я перед той поездкой как раз с Наташей познакомился. Влюбился по уши, всё хорошо складывалось. Через три недели она разрешила проводить её после танцев. Сидим мы с ней на лавочке у её дома, час ночи, тишина, только собаки где-то лают. Вдруг у неё во дворе вой. Такой, что у меня волосы дыбом встали, аж холод по спине побежал. Я, как жених, должен храбриться:
— Да это, наверное, щенок где-то. Пойду посмотрю.
Пошёл я вокруг дома, хожу, спичками землю освещаю темно, хоть глаз выколи. Взял сразу несколько спичек, чиркнул, чтоб ярче было, поднял голову и передо мной девочка. Лет шести, в зелёном пальтишке, в розовых сапожках, волосы светлые, длинные, до пояса. Красивая такая, кукольная, если бы не глаза. Глаза красные, светятся в темноте, как у зверя. И как завоет прямо мне в лицо, словно степная волчица!
Я бежал так, что пятки сверкали. До лавочки добежал, сел, отдышаться не могу. Наташке сказал: «Щенка выгнал, всё в порядке». А сам до рассвета просидел с ней, анекдоты травил, лишь бы не идти домой в темноту. Боялся вдруг она там, за углом, ждёт.
И пошло с тех пор: в городе гуляем нормально, с родителями её познакомил и она меня со своими, всё хорошо. Но как только к Наташе в дом заходить сразу вой за окнами. И в окне её комнаты Та девочка стоит и смотрит, глазами красными светит. Вой все слышали , а видел только я ее.
В общем, рассказал своим родителям и началось. В церковь ходил , на службах стоял. К бабкам ездил по деревням шептали, выливали, водили кругами, а толку ноль. Тогда собрали меня родители и отправили в Астраханскую область там тогда единственный буддийский храм был на всю округу. Монахи выслушали, головы покачали и сказали: шулма. Если бы не пришёл к нам и тебя бы не стало, как тех твоих друзей.
Жил я у них почти месяц. Молились с утра до вечера, читали священные книги, крутил молитвенные барабаны . И отпустило. Ушло. Растаяло, как утренний туман над степью.
Как видите жив, здоров, Наташка вон рядом, двое детей у нас. Но ту девочку в зелёном пальтишке никогда не забуду.
Виталик умолк. В комнате стало тихо так тихо, что слышно было, как тикают настенные часы А мы сидели и смотрели друг на друга, и каждому казалось, что за окном, в темноте, мелькнул кто-то то ли ветер качнул ветку, то ли память шевельнулась, то ли сама степь напомнила: я здесь, я живая, я помню всё. И никуда вам от меня не деться.
Я ехала домой на такси и думала: вот так и живём. Между страхом и надеждой. Между верой и неверием. Между теми, кто ушёл, и теми, кто остался. А степь стоит и смотрит нам вслед своими курганами, своими ветрами, своими забытыми могилами.
И кто мы для неё? Прохожие? Дети? Гости на час?
А может, мы и есть те самые шулмы для неё? Чужие, непонятные, пришлые, которые строят дома на её костях, пашут её вековую целину, тревожат её древний сон? Может, это она нас боится? Может, это мы для неё наваждение, морок, беда?
А степь всё так же дышит за окном. Тихо, ровно, как спящий зверь. И никогда не знаешь, что ей приснится в следующую минуту. И кто приснится нам. И проснёмся ли мы вообще.
Или так и останемся там в её снах, в её ветрах, в её бесконечной, древней, всё помнящей тишине.