Человек привыкает использовать те слова, которым он научился с детства, которые слышал в тех или иных ситуациях множество раз. Эти слова настолько привычны, что превращаются в способ думать, оценивать себя и реальность, жить.
Все выходные пролежал на диване? Ленивый. Уже год не может заставить себя подойти к начальнику, чтобы поговорить о повышении? Безынициативный. Не помог близкому? Равнодушный. Опоздал или забыл что-то? Безалаберный.
Привычные хлёсткие фразы, не вызывающие ни тени сомнения. Настолько привычные, что уже и не трогают. Воспринимаются, как фон. Белый шум. Иногда, впрочем, вызывающий неприятный зуд и беспокойство оттого, что накопилось слишком много, чтобы не замечать. Это если по отношению к себе. Если в адрес другого, то могут порой звучать набатом. А могут и не звучать, если привычно, что все люди, как люди, только с тобой вечно всё не так.
Иногда привычно себя пинаешь, слыша это всё. Вроде как, чтобы исправиться, чтобы перестать быть таким. Ленивым, безынициативным, равнодушным, безалаберным (знакомое подчеркнуть и добавить своё). Вот только способы себя переделать привычно не работают и превращаются в такой же белый шум, как и привычные ярлыки.
Если, вдруг, однажды удастся остановиться и посмотреть на себя сквозь призму привычного, можно неожиданно обнаружить, что под ленью скрывается, к примеру, усталость на грани истощения, что под отсутствием инициативы скрывается невозможность встретиться с ужасными воспоминаниями, за равнодушием скрывается собственная невыносимая боль, за безалаберностью — тотальная перегруженность (знакомое подчеркнуть и добавить своё).
Казалось бы, за обнаружением настоящего себя сразу может начаться прекрасная новая жизнь, полная сочувствия к себе, гармонии с собой. того, что называют принятием и любовью к себе. Но на деле встреча с настоящим собой проходит сквозь боль и слёзы. О том, что будучи таким уставшим, невозможно успевать всё, что хочется, от многого придётся отказаться. О том, что идти в кабинет к начальнику придётся по схеме «шаг вперёд и два на то, чтобы выдохнуть и понять, можешь ли идти дальше», о том, что если не заботиться о себе, боль никуда не денется, и едва ли сможешь за этой болью по-настоящему разглядеть других, о том, что чтобы сохранить необходимый уровень внимательности и всё успевать, придётся от чего-то важного отказаться. А ещё о том, что ты так долго себя игнорировал, привычно ругал, пинал, менял.
И это, пожалуй, даже больнее — знать, что изначально тебя не видели по-настоящему твои самые близкие люди, а потом долгое время себя не видел ты сам. Поэтому обнаружение настоящего себя происходит обычно медленно и неохотно, сквозь собственное сопротивление, сквозь желание вцепиться в привычные ярлыки мёртвой хваткой, ведь иначе может быть слишком больно. Но даже так оно всегда стоит того, ведь в противном случае можно так и никогда не начать жить по-настоящему.
