Для Марка это был просто ремонт. Демонтаж. Борьба с плесенью и устаревшими коммуникациями в восточном крыле старого дома. Для Анны же это было вторжение. Вторжение в долгую, упрямую тишину, которая держала дом в своих объятиях. Они не знали, что, снося первую же стену, они не прокладывают новый кабель, а открывают старый, замурованный путь туда, где их ждала чужая, ледяная тишина.
Дом на Утёсе был их с Анной голубой мечтой, которая досталась им по цене захудалой двухкомнатной хрущёвки. Риелтор, нервный мужчина с потными ладонями, тараторил о срочном отъезде наследников за границу. Дом «требует любви», убеждал он. Теперь же, стоя посреди гулкого, пыльного зала с видом на бескрайний сосновый лес и изгиб реки, Анна осознала: дом требовал не любви. Он требовал покаяния.
Непредвиденная находка
Ремонт начался с попытки победить вековую сырость и затхлый запах. Марк, её муж, с энтузиазмом сносил старые перегородки в восточном крыле, чтобы проложить новые коммуникации и утеплить стены.
— Анна, иди сюда! — Его голос донёсся из глубины коридора. Он был негромким, но в нём звенела та самая металлическая нотка, которую она узнавала: смесь азарта и тревоги.
За грудами обломков зияла дыра в несущей стене. Но это была не случайная брешь от кувалды. Это был аккуратный, тёмный проём, из которого торчали куски плёнки, которой когда-то заклеили косяки от пыли.
А в проёме — дверь. Массивная, дубовая, с фигурной фурнитурой, покрытой патиной времени.
— Её не было в плане, — Марк протянул ей синюю потрёпанную папку с чертежами. — Ни на одном этаже. Смотри, здесь должна быть сплошная стена.
Они переглянулись. В глазах Марка авантюризм боролся с суеверным страхом Анны. Авантюризм победил.
Дверь открылась беззвучно, будто этого момента ждали целую вечность.
Хлынувший навстречу воздух был странным: не затхлым, как везде в доме, а ледяным, влажным, с привкусом старой пыли и… сладковатым, гнилостным запахом мёда и яблок.
Комната оказалась детской: игрушки аккуратно стояли на полках: потрёпанный мишка с одним стеклянным глазом, деревянные солдатики, выстроенные ровным рядом. На столе лежал раскрытый букварь с картинками, изображавшими жизнь крестьян. На кровати с металлическими спинками лежал аккуратно заправленный розовый плед с выцветшим рисунком пони. На прикроватном столике стояла кружка с мутным осадком на дне, будто кто-то только что не допил молоко.
— Кто-то тут жил, — прошептала Анна. Её собственный шёпот прозвучал кощунством в этой гробовой тишине.
— Или живёт, — мрачно пошутил Марк. Шутка не удалась.
Их семилетняя дочь Катя, привлечённая необычной тишиной и странными голосами родителей, появилась в проёме.
— Ух ты! Чья это комната? — спросила она и сразу подбежала к полке с игрушками.
— Не трогай! — резко бросила Анна, но было поздно. Катя уже держала в руках ту самую, одноглазую, плюшевую медведицу.
Лина и Тихая Игра
Вечером Катя сказала: «В доме пахнет яблоками». Ни Анна, ни Марк этого запаха не чувствовали.
С того дня дом начал меняться, и это было необратимо. Анна ловила краем глаза движение: будто кто-то маленький и юркий прятался за углом пустого коридора. По ночам из восточного крыла стало доноситься тихое, монотонное напевание — детский голосок, выводивший незатейливую, старинную мелодию. Марк, рационалист до мозга костей, списывал всё на скрип старых балок и шум ветра в трубах.
Но однажды утром они не нашли Катю в её кровати. Она спала в «той» комнате.
Она спала, свернувшись калачиком на розовом пледе, и крепко прижимала к груди одноглазого мишку. Разбудить её было невозможно. Она проспала до самого вечера, а когда проснулась, сказала, что играла с девочкой Линой.
— Она тут живёт, мама. Ей одиноко. Она говорит, её папа рассердился и запер её здесь, чтобы она не шумела. А потом они уехали.
Ледяной ужас сковал сердце Анны.
Она, обезумев от страха, ворвалась в комнату и принялась срывать с полок игрушки, сметать в мусорный мешок постель, выкидывать букварь. Комната должна исчезнуть. Её нужно замуровать немедленно.
Марк, смертельно бледный, смотрел на неё, не решаясь остановить.
Дневник
Когда Анна сорвала со стены вышитую картину с котёнком, она вскрикнула от неожиданности. Под картиной оказалась дверца потайного шкафчика. Маленькая, почти игрушечная.
Дверца открылась. Внутри лежала одна-единственная вещь: потрёпанная тетрадь в розовой обложке — дневник.
«Папа опять злится. Говорит, я слишком громко смеюсь. Сказал: если я не замолчу, он найдёт способ сделать меня тихой навсегда».
«Сегодня папа принёс молока и печенье. Сказал, что мы играем в тихую игру. Я должна сидеть здесь и не шуметь, пока он не вернётся. Дверь он запер на ключ. Снаружи что-то стучит».
«Пахнет яблоками. Из-под пола. Я боюсь».
«Мама не приходит. Я думаю, они уехали. А я… я всё ещё играю в тихую игру».
Последняя запись была сделана дрожащим, почти детским почерком, который местами срывался в неразборчивые каракули.
«Я так устала быть тихой. Теперь у меня есть сестра. Мы будем играть вместе. Навсегда».
Анна уронила тетрадь. Она резко обернулась. В дверном проёме стояла Катя. Но это была не её Катя. В глазах девочки стояла чужая, старческая усталость, а на лице играла недетская, скорбная улыбка.
— Мама, — прозвучал голос, в котором сплелись Катя и тот самый тихий голосок из коридора. — Теперь мы обе будем тут жить. Лине так одиноко. А я… я буду очень-очень тихой.
Дверь в комнату, которой нет в плане, резко захлопнулась. На этот раз — изнутри, наглухо. А из-под неё, ползком, заполняя дом своим сладким, гнилостным дыханием, потянулся знакомый запах мёда и гниющих яблок.
Какой способ нашёл папа, чтобы "сделать Лину тихой навсегда"? И что, по вашему мнению, будет теперь с Катей и её родителями? Поделитесь своими жуткими предположениями в комментариях!