"Время - это стоптанные ботинки и переросшие меня карагачи"
Когда-то, в начале 90-х годов прошлого теперь века, я написал так в своей тетрадке «Петроглифы», в которую записывал свои мысли. Мы называем временем нечто, без чего невозможно представить ни движение, ни жизнь, ни саму Вселенную. Звёзды рождаются и умирают, атомы соединяются и распадаются, люди любят и стареют — всё это происходит во времени. Оно не просто фон для процессов, оно и есть процесс процессов, самый выдающийся из всех, потому что делает возможным всё остальное.
И всё же о времени мы знаем меньше, чем о пространстве и других измерениях. Мы умеем измерять длину, массу, температуру, электрический заряд, но с временем дело обстоит иначе. У нас нет «органа времени», непосредственно в чувствах, не считая высших, оно нам не дано, да и высшие чувства говорят о нём не прямо, а косвенно. Наш опыт времени складывается из памяти и ожидания, из необратимых изменений, которые мы замечаем в мире. Время открывается нашему уму не всецело.
Часы, это замечательное изобретение человеческого ума, «колесо хронологии», позволяют нам отмерять циклы: удары маятника, вибрации кварца, переходы атомов. Но это лишь ритм, повторяемость. Оно, это колесо, катится по извилистым дорогам времени, которые то сходятся, то разбегаются, но этот курвиметр в лучшем случае отмерит их длину, но мало что скажет об их сети. Оно измерит одну меру времени. Реальное время не сводится к циклам: оно необратимо, оно утекает и не возвращается. Мы можем повернуть стрелку назад, но не можем «разварить яйцо обратно». Мы не понимаем, как именно события сопрягаются друг с другом, кроме как через привычную нам линейность причин и следствий. Но, возможно, существуют иные формы связи: агглютинация событий, их слияние и отталкивание, сложные узоры. Я называю это «арабской вязью судьбы» — когда линии переплетаются и складываются в рисунок, который можно уловить лишь краем глаза. Иногда мы говорим: «закон парности случаев», намекая на затейливое сочетание событий в которых как будто угадывается какая-то закономерность, но которая тут же ускользает и становится просто стечением обстоятельств.
Время разрушает и рождает, оно даёт нам жизнь и смерть одновременно. Оно лишает нас прошлого, но дарит будущее. Оно как будто не имеет для нас формы, во всяком случае, мы не видим её, потому что форма предполагает более одного измерения, но придаёт форму всему. Именно поэтому время — величайший процесс во Вселенной, процесс, который мы переживаем с каждым нашим вздохом, но до конца не знаем.
Мы живём в его потоке, как рыба в воде, и не можем выйти, чтобы взглянуть со стороны. Но мы можем слушать его ритм и мелодию, можем искать в нём смысл. И в этом поиске мы остаёмся людьми — существами, для которых время не просто отсчёт, а судьба. Время обрамляет всё остальное. Все процессы — от рождения звезды до распада атома — происходят во времени. Без него мы не могли бы говорить ни о движении, ни об изменении, ни о жизни. Время — «процесс процессов», их общий знаменатель. Время необратимо. Большинство природных процессов обратимы в уравнениях физики. Но в реальности всё подчинено энтропии: прошлое нельзя вернуть. Эта необратимость придаёт событиям уникальность. Время делает возможной историю. Без него не было бы эволюции, памяти, культуры. Время несёт смерть и жизнь одновременно. Оно разрушает, но и рождает. Оно даёт развитие и старение, прогресс и упадок. В этом — его величие и трагичность. Время — основа сознания. Наше «я» держится на памяти (прошлое), внимании (настоящее) и воображении (будущее). Без времени не было бы психики. Поэтому назвать время самым выдающимся процессом — значит поставить его над любым частным законом или объектом. Материя без времени неподвижна и мертва. Пространство без времени — пустая геометрия. Время их оживляет.
Мы все — путешественники во времени. С того мгновения, как начинаем жить, нас уносит поток событий: день сменяет день, прошлое уходит в тень, и ничто не может вернуть его назад. Мы — словно лучи, излучённые своей звездой, которые уже не могут вернуться к источнику.
Зачем же человеку нужны ещё и странствия в пространстве, если он и так вечно в пути? Время уносит нас без выбора. Оно ведёт только вперёд. Пространство же оставляет возможность свободы: выбрать дорогу, свернуть, вернуться, искать. Путешествуя, человек сопротивляется слепому течению времени.
Но природа показывает нам и другой путь. Его символ — дерево. Дерево не ходит, не бегает, не пересекает горизонтов. Оно стоит на месте, но его жизнь — это великое путешествие во времени.
Крона — карта дорог. Ветви — бифуркации судьбы. Каждый изгиб — след бури или солнечного луча. Стоя неподвижно, дерево пробегает сотни и тысячи дорог, и его путешествие мы видим в очертаниях кроны. И если приглядеться, человек сам устроен как дерево: его лёгкие — древо бронхов и альвеол, его сосуды — древо крови, его нервы — древо чувств и сознания, его род и память — корни. В нас растёт лес, и мы — его воплощение.
Но человек не может быть только деревом. Его природа эксцентрична: он стремится выйти за пределы самого себя. Испытать себя в «бессмертной душе». Ему мало расти ветвями внутри и вверх, он жаждет шагнуть за горизонт. Его путешествия в пространстве и странствия мысли не случайны, это подспудная потребность преодоления своей смертности, преодоления рока судьбы, невозможность смириться с косной природой. Пожалуй Лермонтов уловил это в «Парусе», во всяком случае мне так кажется, хоть он и не вкладывал прямо такой смысл, но я вижу и этот, о котором сказал только что.
Это и есть суть человеческих путешествий. Мы ищем не только новые земли, но и новые смыслы. Мы тянемся туда, где опасно, где нет гарантий, где можно потеряться или обрести себя заново. Человек путешествует, потому что не может довольствоваться покоем. И потому наше движение в пространстве — это всегда больше, чем шаги или километры. Это способ утвердить свободу, выйти из замкнутого круга времени, расширить горизонты собственного «я».
Дерево путешествует во времени — его крона свидетельствует о прожитых ветвлениях. Человек же — парус. Он не может остановиться. Он рвётся за пределы, к бурям и неизвестности, потому что только там, в этом движении, он обретает покой.
