— Ты специально скрыла от меня, да? — голос Василия прозвучал как удар. — Хотела, чтобы я выглядел идиотом?
Ирина обернулась. В руке у неё был мокрый стакан, с которого тонкая струйка воды стекала на кафель. Она не сразу поняла, о чём он. Лицо мужа было перекошено, глаза — тёмные, как перед грозой.
— Что я скрыла? — спокойно спросила она, хотя внутри всё уже похолодело.
— Что ты переписала квартиру только на себя, — бросил он, делая шаг ближе. — Мама случайно узнала в налоговой, когда оформляла доверенность. Случайно, понимаешь?
Ирина медленно поставила стакан на стол. "Опять мама", — подумала она с привычной усталостью. Сколько раз она просила его не обсуждать их семью с ней. Бесполезно.
— А с чего я должна была переписывать её на кого-то ещё? — спросила она, не повышая голоса. — Это наследство от родителей. Моё.
— Твоё, твоё, — передразнил он зло. — Всё у тебя только твоё! А я кто тогда? Посторонний?
Она села за стол, глядя прямо на него. Его раздражение било ключом — видно было, что он пришёл не просто поговорить, а устроить сцену.
— Ты мой муж, — сказала она спокойно. — Но брак не делает человека совладельцем того, что получено задолго до него.
— Это юридически, — огрызнулся Василий. — А по-человечески? Мы живём вместе, делим быт, расходы. Я в этой квартире делал ремонт своими руками!
— Никто не заставлял, — тихо сказала Ирина, глядя на свои руки. — Ты сам хотел.
Он резко ударил кулаком по столу. Чайная ложка подпрыгнула и звякнула о чашку.
— Хотел?! — закричал он. — Да я хотел семью нормальную, где муж и жена — одно целое! А не вот это вот! У каждого свой угол, свои тайны!
— Углы нужны, чтобы было куда отойти, когда начинается ор, — отрезала она резко. — А тайна — это когда твоя мать звонит мне по утрам и рассказывает, как я должна себя вести.
Он осёкся. На секунду на лице мелькнуло замешательство.
— Мама просто хочет, чтобы у нас всё было правильно, — буркнул он, но уже тише.
— "Правильно" — это как? — спросила Ирина. — Чтобы я подписала дарственную и потом жила на птичьих правах в собственной квартире?
— Никто не говорит про дарственную! — выкрикнул Василий, но взгляд выдал: именно про неё и шла речь.
Ирина вздохнула, откинулась на спинку стула. Её плечи дрожали от внутреннего напряжения, но голос оставался ровным.
— Знаешь, что самое страшное, Вась? — спросила она. — Что я даже не удивилась.
Он нахмурился, будто не понял.
— Ты давно стал другим, — продолжала она. — Раньше у нас были разговоры, планы, какие-то мелочи, за которые можно было держаться. А теперь… теперь всё вокруг про деньги, про имущество, про то, кто кому что должен.
— Потому что я устал, — сказал он глухо. — Устал жить как квартирант.
— Квартирант? — переспросила она. — А кто тебя выгоняет? Я тебе когда-нибудь слово сказала?
— Не сказала. Но я это чувствую! — он шагнул ближе. — Каждый раз, когда ты напоминаешь, чья это квартира. Каждый раз, когда принимаешь решение без меня.
— Потому что решения касаются моей собственности! — вспыхнула она. — Ты хочешь, чтобы я каждый шаг согласовывала с тобой? Свет включить — можно? Или постирать — по расписанию?
Он скривился, будто от пощёчины.
— Не надо передёргивать, — сказал он сквозь зубы. — Я просто хочу быть равным.
— Равенство — это не про метры жилья, Вась, — тихо ответила она. — Это про уважение.
Он отвернулся к окну. За окном сыпал редкий февральский снег, серый и липкий. Василий стоял, уткнувшись лбом в стекло, как будто искал там ответы.
— Мама говорит… — начал он, но Ирина перебила:
— Только не снова мама!
— Да послушай ты! — выкрикнул он. — Она говорит, что ты меня просто используешь. Что тебе удобно иметь рядом мужика, но при этом держать всё под контролем.
— Конечно, она так говорит, — устало ответила Ирина. — Потому что ты сам ей жалуешься, что у тебя "всё не как у людей".
Он обернулся, злой, покрасневший.
— А что, не правда? У всех друзья семьи живут в общих квартирах, всё у них вместе. А у нас как будто комната съёмная! Даже ключей от кладовки у меня нет!
— Потому что ты туда не заходишь никогда, — сказала Ирина. — И ключи вон, в ящике, возьми хоть десять штук.
Он моргнул. Видимо, и правда не знал. Сцена теряла смысл, но Василий не мог остановиться.
— Всё равно, Ира. Так нельзя жить. Мне противно чувствовать себя лишним.
Она посмотрела на него. В его голосе впервые прозвучала не только злость, но и боль. Но жалость в ней не проснулась. Только усталость.
— Лишним ты себя делаешь сам, — сказала она тихо. — Не квартира виновата, а то, что ты не умеешь быть рядом без борьбы за власть.
Он сел, уронив голову в ладони. На кухне воцарилась густая тишина. Только часы тикали на стене.
— Знаешь, — сказал он спустя минуту, не поднимая глаз, — я думал, ты другая. Что с тобой можно по-честному. Что мы будем вместе решать всё.
— А я думала, — ответила Ирина, глядя в окно, — что ты взрослый мужчина, а не мальчик, который бегает к маме за советом.
Он резко встал.
— Вот ты как! — сказал он, указывая на неё пальцем. — Значит, всё из-за мамы!
— Да. Потому что ты ей позволяешь вмешиваться, — спокойно сказала она. — Потому что ты не ставишь гра… — она прикусила язык, вспоминая внутреннее табу на это слово, — не ставишь рамки.
Он долго молчал, потом вдруг тихо, почти шёпотом произнёс:
— Ты меня разочаровала, Ира.
— А я тебя — давно, — ответила она.
Он пошёл к двери, на ходу хватает куртку, не оборачиваясь. Дверь хлопнула.
Ирина осталась одна. Вода в раковине остыла, на столе лежала мокрая ложка. Она села обратно и положила голову на руки. Слёзы не шли — только тяжесть, будто в груди камень.
Она понимала: это не просто ссора. Это начало конца.
Через два дня Василий вернулся. Поздно, около полуночи. Пьяный. Пахло перегаром и чем-то дешёвым, как от забегаловки у вокзала.
— Я всё обдумал, — заявил он, едва переступив порог. — Надо нормально всё оформить.
— Что оформить? — спросила Ирина, стоя в дверях спальни.
— Квартиру, — ответил он. — Чтобы была общая. Всё честно.
— Ты снова за своё? — Ирина устало провела рукой по лицу. — Василий, ты вообще себя слышишь?
— Да слышу я! — он споткнулся о коврик, но устоял. — Я хочу, чтобы у нас была семья, как у всех! Чтобы ни я, ни ты не чувствовали себя чужими!
— А что тебе мешает чувствовать себя своим без документов? — спросила она.
— Потому что ты не хочешь делиться! — выкрикнул он, и в голосе было не только отчаяние, но и боль. — Ты всё держишь при себе, Ира! Даже чувства какие-то… как будто боишься отдать!
Эти слова задели. Он впервые сказал то, что она сама думала в тишине вечерами. Да, она боялась. После отца, после всей этой холодной семьи, где за любовь всегда требовали расплату. Но услышать это от него — было обидно, как пощёчина.
— Может, я и правда не умею по-другому, — сказала она тихо. — Но ты тоже не помогаешь.
— Я пытаюсь! — почти закричал он. — А ты каждый раз отталкиваешь!
— Потому что ты не слышишь! — сорвалась Ирина. — Ты слушаешь маму, соседей, друзей — всех, кроме меня!
— Потому что ты всегда права! — зло рассмеялся он. — С тобой невозможно спорить!
— Да, потому что я хотя бы думаю головой, — резко ответила она. — А ты — эмоциями!
Он подошёл вплотную. Лицо покраснело, дыхание горячее, неравномерное.
— Ты мне сейчас мозги не крути, — сказал он глухо. — Или квартира оформляется на двоих, или…
— Или что? — Ирина прищурилась. — Уйдёшь? Так уходи.
Он замер. Несколько секунд просто смотрел на неё, будто не верил, что она сказала это вслух. Потом зло усмехнулся:
— Вот и поговорили.
Он взял ключи со стола и хлопнул дверью.
На этот раз Ирина не пошла за ним. Она просто стояла посреди комнаты, прислушиваясь к звукам подъезда — шаги, лифт, щёлкнула дверь где-то на нижнем этаже. Потом снова тишина.
— Ну что, подписала? — голос свекрови прозвучал сухо, как треск старой бумаги.
Ирина подняла голову от чашки кофе. Утро, суббота. Телефон вибрировал уже третий раз, и она, наивно надеясь, что это подруга, взяла трубку.
— Что подписала? — устало спросила она.
— Дарственную, конечно! — с нажимом произнесла Лидия Сергеевна. — Вася сказал, вы договорились.
— Ничего мы не договаривались, — ответила Ирина спокойно, но внутри похолодело. — И не собираюсь.
На том конце повисла пауза. Потом раздался тяжёлый, демонстративный вздох.
— Ирина, — голос стал тягучим, с тем фальшивым сочувствием, которым Лидия пользовалась всегда. — Вы же семья. Нехорошо держать мужа на коротком поводке.
— А вы, простите, откуда знаете, как у нас дела? — спросила Ирина, сдерживая раздражение. — Василий опять пожаловался?
— Не жаловался, — ответила свекровь. — Просто мы с ним разговаривали по душам. Мужчина не должен чувствовать себя приживалой. Я мать, я не могу смотреть, как мой сын унижается.
— Он не унижается, — Ирина отодвинула чашку, — он живёт в моей квартире. Добровольно. Бесплатно. Комфортно.
— Вот именно, — холодно сказала Лидия. — Бесплатно. Женщина, если любит, не должна считать.
— А если женщина просто хочет, чтобы к ней относились с уважением? — тихо спросила Ирина.
— Уважение в семье — это когда муж — глава, — отрезала свекровь. — И жена поддерживает его решения, а не спорит с каждым словом.
Ирина почувствовала, как внутри всё закипает. Её пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки.
— Знаете, Лидия Сергеевна, — сказала она холодно, — пусть ваш сын сам решает, где ему глава, а где хвост.
Ирина сбросила вызов и положила телефон на стол. Руки дрожали. Она понимала: началось. Лидия не успокоится, пока не дожмёт.
Через три дня Василий вернулся домой как ни в чём не бывало. С букетом хризантем и пакетом из «Азбуки вкуса».
— Я всё обдумал, — сказал он мягко. — Мы неправильно начали разговор.
Ирина насторожилась, но взяла цветы. Молчала.
— Я не хочу больше ссориться, — продолжал он, ставя пакет на стол. — Я был неправ. Прости меня.
Она кивнула. Хотелось верить, что это конец буре. Хоть раз, чтобы всё по-человечески. Но в глубине души что-то подсказывало: не верь.
— Я маме тоже сказал, чтоб не лезла, — добавил он, заметив её взгляд. — Сказал, что сам разберусь.
— И что она ответила? — спросила Ирина с иронией.
— Ничего, — усмехнулся он. — Просто обиделась.
Они сели ужинать. Василий был необычно ласков — помогал на кухне, наливал вино, даже спросил, как прошёл её день. Ирина смотрела на него и не понимала — что это? Примирение или подготовка к новому удару?
Когда ужин закончился, он достал из кармана тонкую папку.
— Это просто формальность, — сказал он, улыбаясь. — Чтобы потом не было проблем, если, не дай бог, что случится.
Ирина медленно подняла глаза.
— Какая формальность?
— Бумаги, — спокойно ответил он. — Мы с коллегой обсудили, он сказал, что лучше оформить жильё как совместное, чтобы потом… ну, мало ли.
— Василий, — перебила Ирина, — ты снова за старое?
Он вздохнул, сложил руки на столе.
— Да не за старое, Ира. Просто я хочу чувствовать себя частью твоей жизни. Понимаешь? Бумага — это просто символ.
— Символ чего? — её голос стал холодным. — Символ того, что я должна отдать всё, чтобы ты чувствовал себя мужчиной?
Он сжал губы.
— Опять ты начинаешь. Я же нормально сказал! Без давления, по-человечески!
— А то, что ты обсуждал это с коллегой, — это по-человечески? — резко сказала она. — Ты хоть раз попробовал поговорить со мной, не включая маму, друзей и весь твой офис?
Василий замолчал. Потом медленно собрал бумаги обратно.
— Знаешь что, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Я думал, ты умная. А ты просто жадная.
Ирина засмеялась. Тихо, но зло.
— Жадная? Серьёзно? Я содержу нас двоих, Вась. Тебя. Платежи, еда, ремонт — всё я. А ты хочешь забрать половину квартиры, купленной не на твои деньги. И это я жадная?
Он вскочил.
— Я муж! Мне по закону положено!
— По какому? — Ирина поднялась. — Ты хоть читал?
— Не важно! — выкрикнул он, и в глазах мелькнуло что-то опасное. — Всё равно всё будет, как я сказал!
— Попробуй, — тихо сказала Ирина.
Он стоял, тяжело дыша. Потом выругался и хлопнул дверью спальни.
Прошла неделя. Василий всё чаще задерживался «на работе», приходил поздно, с запахом чужих духов.
Телефон он теперь держал в кармане, экран — всегда вниз.
Однажды вечером Ирина услышала, как он разговаривает в прихожей.
— Да, мам, я понял. Ну, пусть потом пожалеет, — говорил он шёпотом. — Да, да, я завтра всё подпишу. Она и не заметит.
Ирина затаила дыхание. Сердце стучало в ушах. "Подпишу"? Что подпишет? Что он задумал?
Она дождалась, пока он уснёт, и проверила его сумку. Там лежала знакомая папка — та самая, с «формальностями». Только теперь поверх был приколот новый документ: заявление о совместной собственности. Подписи стояли обе — и её тоже.
Только Ирина ничего не подписывала.
Она поняла: он подделал.
В груди всё похолодело. Пальцы онемели. Сердце билось так, будто хотело выскочить.
"Спокойно", — сказала себе. — "Без истерик. Нужно действовать с холодной головой."
На следующий день она взяла отгул и поехала в МФЦ. Там всё подтвердилось. Заявление действительно подано. От имени Ирины.
— Вам нужно обратиться в полицию, — сказала сотрудница, кидая сочувственный взгляд.
— Обращусь, — кивнула Ирина.
Когда Василий вечером вернулся, она ждала его на кухне. Без эмоций, без крика. Просто сидела и смотрела, как он снимает ботинки.
— Что случилось? — спросил он, заметив выражение её лица.
— Случилось то, что ты подделал мою подпись, — сказала она. — И подал документы.
Он побледнел.
— Ты… ты что, в МФЦ ходила?
— Ходила.
Молчание. Потом он выдохнул и сказал тихо:
— Я хотел, как лучше.
— Лучше для кого? — спросила она. — Для себя? Для мамы?
— Для нас! — выкрикнул он. — Чтобы всё было по справедливости!
— Справедливость — это когда не крадут, — ответила она. — Даже подписи.
Он бросился к ней, пытаясь что-то объяснить, оправдаться, но Ирина уже поднялась.
— Всё, Вась. Закончилось.
— Подожди, — он схватил её за руку. — Ты что, в полицию собралась? Не делай этого! Это же я!
— Именно потому, что ты — ты, — сказала она тихо, — я должна это сделать.
Он отпустил. Сел на стул. Лицо потухло.
— Я просто хотел, чтобы мама мной гордилась, — прошептал он.
Ирина посмотрела на него. Перед ней сидел не мужчина, не партнёр, а чужой человек, маленький и растерянный.
— А я хотела, чтобы ты гордился собой, — ответила она. — Без её участия.
Через месяц они развелись.
Василий ушёл к матери, оставив на столе связку ключей. Ни слова, ни объяснений.
Полиция вызвала его на допрос, но Ирина отозвала заявление. Не ради него — ради себя. Ей не хотелось тащить это дальше.
Квартира осталась её. Но тишина в ней стала другой — не уютной, а звенящей.
Каждое утро она проходила мимо спальни, где раньше спал человек, которого она когда-то любила. Теперь там стояла пустая кровать и запах нового начала.
Однажды вечером позвонил Василий.
— Я хотел извиниться, — сказал он тихо. — Не ради возвращения, просто… извини.
— Поздно, Вась, — ответила Ирина. — Всё уже было.
Он помолчал.
— Мама говорит, ты счастлива теперь.
— Пусть мама хоть раз будет права, — сказала Ирина и положила трубку.
На следующий день она проснулась раньше обычного.
Открыла окно. Улица шумела, дети бежали в школу, на лавке спорили две соседки.
Жизнь продолжалась.
Она наливала себе кофе, когда заметила на подоконнике луч света. Он падал прямо на старую фотографию — мама, папа и маленькая Ира, стоящая между ними.
— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что напомнили, кто я.
И впервые за долгие месяцы улыбнулась.
Конец.