Он ждал ее в парке, на их скамейке. Той самой, с которой начиналось все самое важное. Первое признание, первый поцелуй, сотни планов на будущее. Теперь здесь должно было закончиться все.
Амина шла медленно, каблуки вязли в рыхлой земле после недавнего дождя. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла по краю пропасти, а не по знакомой аллее. Она видела его спину — широкую, напряженную. Он сидел, сгорбившись, и смотрел на огни города, зажигающиеся в предвечерних сумерках.
Он обернулся, услышав ее шаги. Его лицо, такое родное и любимое, было искажено смесью надежды и раздражения.
«Наконец-то, — произнес он, и в его голосе прозвучала укоризна. — Я уже думал, ты не придешь.»
Она молча села рядом, оставив между ними дистанцию в полметра. Этой щели хватило бы, чтобы развернулась целая жизнь. Их жизнь.
«Ну, поговорим? — он повернулся к ней, и его колено почти коснулось ее колена. По старой привычке ее тело потянулось к нему, но разум окаменел. — Сколько можно дуться, Амина? Из-за какой-то ерунды.»
«Ерунды?» — она повторила это слово тихо, почти беззвучно. Оно повисло в воздухе между ними. Для него их страшный разговор был ерундой. Для нее — приговором.
«Да! — он всплеснул руками. — Ну не договорились мы! Ну, поговорим еще! Мы же не из-за швабры и кастрюль будем рушить все, что у нас есть? Я же тебя люблю!»
Он произнес это — «люблю». И сердце ее, предательское, болезненно сжалось. Оно еще верило в это слово. Но ее голова уже нет.
«Это не про швабру, Магомед, — голос ее звучал устало и непривычно твердо. — Это про то, что ты не видишь во меня равную тебе. Ты видишь в меня прислугу. Инкубатор для твоих детей. Украшение для твоего дома. Но не человека. Не личность.»
Он смотрел на нее, не понимая. Искренне не понимая. В его системе координат он предлагал ей все — свой дом, свою фамилию, свою защиту. А она говорила о какой-то личности.
«Какую еще личность? — его голос сорвался на крик. — Ты моя девушка! Моя будущая жена! Какая нафиг личность?! Ты либо со мной, либо...»
«Либо я — сама по себе, — закончила она за него. — Да. Именно так.»
Он замолчал, ошеломленный. В его глазах плескалась ярость, обида и неподдельная боль.
«Значит, все это... институт, эти твои книжки... все это тебе важнее, чем я? Чем наша семья?»
Она покачала головой, и первая слеза скатилась по ее щеке, горячая и соленая.
«Важнее мое право дышать, Магомед. Важнее мое право быть собой, а не твоим придатком. Я не откажусь от себя. Не откажусь от того, кем могу стать.»
«Значит, ты меня никогда не любила! — закричал он, вскакивая со скамейки. Его тень накрыла ее целиком. — Если бы любила, ты бы не унижала меня этими разговорами! Не ставила бы свои дурацкие хотелки выше моего достоинства!»
Его слова били по ней, как камни. Она тоже встала, глядя ему прямо в глаза. Ее руки дрожали, но внутри вдруг стало странно спокойно. Это была агония, но это было и освобождение.
«Я любила тебя больше жизни, — прошептала она. — Но я не могу купить твою любовь ценой собственной души. Прости.»
Он смотрел на нее, и она видела, как в его глазах гаснет последняя надежда. Его лицо стало чужим, жестким, каменным.
«Хорошо, — он выдохнул, и в этом слове был лед. — Уходи. Но знай. Ты пожалеешь. Ты останешься одна со своими «правами» и «личностью». А я... я найду себе нормальную девушку. Которая будет знать, что значит быть настоящей женщиной.»
Это было прощание. Не красивое и печальное, а горькое и уродливое, полное яда и боли.
Она развернулась и пошла. Не побежала, а пошла, выпрямив спину, хотя ноги были ватными, а в глазах стояла мгла. Она не обернулась, хотя все внутри рвалось оглянуться на него в последний раз.
Она слышала, как он что-то крикнул ей вдогонку, но ветер унес его слова, и она не расслышала. И это было к лучшему.
Она шла по темнеющим улицам, и слезы текли по ее лицу ручьями, но внутри, сквозь невыносимую боль, пробивалось странное, новое чувство — чувство страшной, невосполнимой потери и одновременно — горестного, горького облегчения.
Она сделала это. Она выбрала себя. И теперь ей предстояло научиться жить с ценой этого выбора.
Конечно, вот недостающая глава, которая встает между сценой расставания и главой 5 ("Игра в счастливую семью"), показывая год боли, борьбы и отчаяния.
---
Без него
Последующие месяцы стали для Амины одним сплошным серым днем. Она существовала, а не жила. Учеба, единственное, что оставалось от ее прежней жизни, превратилась в механический процесс: глаза скользили по строчкам учебников, но мозг отказывался воспринимать информацию. Она ходила в университет, как автомат, отвечала на вопросы, писала конспекты, но внутри была лишь оглушающая пустота.
Каждый звук телефона заставлял ее вздрагивать. Каждый раз, проходя по университетскому коридору, она невольно искала его в толпе. Ей чудился его смех, его запах на своей старой толстовке, которую он когда-то забыл. Она достала ее из шкафа, зарылась лицом в ткань и рыдала до тех пор, пока не начинало болеть все тело. Потом аккуратно сложила и убрала на самую верхнюю полку, подальше от глаз, но не от сердца.
Он не оставлял ее в покое. Сначала пришли гневные сообщения:
«Ты разрушила все!» «Я такого от тебя не ожидал!» «Ты пожалеешь!»
Потом тон сменился на умоляющий:
«Амина, прости. Давай все обсудим». «Я не могу без тебя. Вернись». «Это все были глупости, я все переосмыслил».
Он звонил. Десятки раз в день. Она сначала отправляла его на автоответчик, слушая, как его голос, то ласковый, то раздраженный, умоляет ее взять трубку. Потом, когда ее силы иссякли, она стала отключать телефон на ночь. Но даже в тишине ей чудился этот навязчивый звонок.
Однажды ночью, в приступе отчаяния и слабости, когда боль стала невыносимой, она все же ответила.
— Алло, — прошептала она, и голос ее дрожал.
— Амина! — он выдохнул ее имя с таким облегчением, будто нашел ее после долгой разлуки. — Спасибо, что взяла трубку. Послушай меня, пожалуйста...
Она молчала, прижав трубку к уху и чувствуя, как ее решимость тает с каждой секундой.
— Я все понял, — говорил он, и в его голосе звучала неподдельная искренность. — Я был скотиной. Консервативным идиотом. Конечно, ты должна работать. Конечно, я буду тебе помогать. Мы же команда, давай просто все забудем и начнем сначала.
И она почти поверила. Почти. Но где-то в глубине, под толщей боли, теплился холодный огонек здравого смысла.
— Ты не был идиотом, Магомед, — тихо сказала она. — Ты был самим собой. И я не верю, что ты можешь измениться за неделю.
— Я изменюсь! Клянусь! — он говорил так убедительно. — Просто дай нам шанс.
Она положила трубку, не дав ответа. И снова погрузилась в пучину сомнений. А что, если он и правда осознал? А что, если она сама все усложняет, и ее гордыня рушит их шанс на счастье?
Но судьба, казалось, решила подлить масла в огонь. Через пару месяцев Саида, скрепя сердце, показала ей фотографию в соцсетях. Магомед и какая-то хрупкая девушка с большими наивными глазами. Они сидели в кафе. Он смотрел на нее с той самой улыбкой, которой когда-то смотрел на Амину.
— Это Лейла, — тихо сказала Саида. — Первокурсница. Говорят, он с ней уже месяц встречается.
Удар был физическим. Ее вырвало в университетском туалете от одного этого вида. Все ее мысли «а вдруг он изменился» разбились в прах. Он нашел ей замену. Так быстро. Ее боль, ее страдания, их пятилетняя история — все это ничего для него не значило. Он просто взял и нашел другую, более покладистую, ту, что не будет спорить о «правах личности».
После этого его звонки и сообщения стали для нее не мольбой, а издевательством. Как он мог писать ей о любви, встречаясь с другой? Она окончательно прекратила всякое общение, поставив на своем телефоне блокировку на его номер.
Год без него истязал ее. Она похудела, тени под глазами стали перманентными. Она пыталась ходить на свидания — с хорошими, умными парнями, но они казались ей пресными и незначительными рядом с его силой и страстью. Его образ стал ее навязчивой идеей, фантомной болью в ампутированной конечности.
В день годовщины их расставания она сидела одна в своей комнате. Была глубокая ночь. Она достала с верхней полки его старую толстовку, вдохнула едва уловимый, почти выветрившийся запах, и поняла — она не может больше так жить. Эта боль съедала ее изнутри, не оставляя места ни для чего другого. Мысль «а может, он и прав» превратилась в крик отчаяния. Может, быть с ним, даже на его условиях, лучше, чем эта вечная, всепоглощающая пустота?
Ей было все равно на его новую девушку. Ей было все равно на его принципы. Ей было плохо. Невыносимо.
Словно во сне, она достала телефон. Руки дрожали. Она разблокировала его номер и набрала сообщение. Всего два слова, в которых был крик ее измученной души:
«Ты где?»
Ответ пришел почти мгновенно, будто он ждал этого весь год, не отрывая взгляда от телефона.
«В парке. На нашем месте.»
И она поняла — она сдается. Она капитулирует перед болью и одиночеством. Она готова принять его условия, лишь бы вернуть хоть часть того света, что был в ее жизни.
Она встала, накинула первое попавшееся пальто и вышла в холодную, промозглую ночь. Она шла навстречу своему поражению. Но в тот момент это поражение казалось ей единственным спасением.
Сериал « Цена любви» составит из 30 частей , каждый день будет выходит по 2 части (7:00; 12:00)