— Сто двадцать квадратов в центре, Вика. Понимаешь? Сто двадцать! — Дмитрий швырнул ключи на стол так, что они подпрыгнули и упали на пол.
Виктория сидела на диване, сжимая в руках фарфоровую статуэтку — слоника, которого бабушка Антонина привезла из Ленинграда в шестьдесят втором. Крошечного слоника с отбитым хоботком.
— Там семь комнат, Дим. Семь, — прошептала она. — Бабушка жила там пятьдесят лет.
— Ну и что? — он поднял ключи, бросил их в карман пиджака. — Она умерла полгода назад. Квартира пустует. А мы тут в однушке задыхаемся!
Виктория встала, подошла к окну. За стеклом — девятиэтажки спального района, детская площадка с облупленными качелями. Их однокомнатная на четвёртом этаже. Тридцать два квадрата. Шесть лет брака.
— Я не могу просто взять и переехать туда, — сказала она, не оборачиваясь.
— А что ты можешь? — Дмитрий подошёл сзади, положил руки ей на плечи. — Слушай, я понимаю. Память, всё такое. Но квартира же не исчезнет! Мы просто будем там жить!
— Там всё её, — Виктория повернулась к нему. — Обои, которые она сама клеила в семьдесят восьмом. Паркет, который дед укладывал. Люстра из Чехословакии. Книги в шкафах. Её платья в гардеробе.
— Так выкинем! Сделаем ремонт!
— Выкинем... — она отстранилась. — Ты не понимаешь.
— Не понимаю! — крикнул Дмитрий. — Объясни мне, профессору экономики! Зачем нам жить в коробке, когда у нас есть квартира мечты?!
— Там не наша жизнь. Там её жизнь.
Он схватился за голову.
— Господи, Вика. Ты вообще адекватна? Тебе тридцать лет! Не девяносто!
Она молчала. Статуэтка в руках казалась такой хрупкой. Как всё, что осталось от бабушки.
На следующий день Виктория поехала к Лидии Павловне — психологу в районной поликлинике. Бесплатная консультация по полису ОМС.
— Я не понимаю, что со мной, — призналась она, сидя на жёстком стуле в кабинете. — Муж прав. Нужно переезжать. Но я не могу.
Лидия Павловна, женщина лет пятидесяти пяти с седыми волосами и добрыми глазами, кивнула.
— Расскажите мне о бабушке.
Виктория говорила час. О том, как бабушка забирала её из школы, когда родители работали допоздна. Как учила вязать — и Виктория бросила на третьем ряду, но бабушка не ругала. Как они пили чай на кухне в семь квадратных метров, и бабушка рассказывала про войну, эвакуацию, первую встречу с дедом на заводе.
— Для вас эта квартира — живая, — подытожила Лидия Павловна. — Вы боитесь, что если переедете, то потеряете бабушку окончательно.
— Да, — Виктория вытерла слёзы. — Наверное, глупо.
— Не глупо. Просто больно, — психолог протянула ей салфетку. — А муж понимает?
— Нет. Он видит только метры и деньги.
— А вы пробовали объяснить?
— Пробовала. Он не слышит.
Лидия Павловна задумалась.
— Виктория, вопрос не в квартире. Вопрос в том, слышите ли вы друг друга вообще. Метры — это симптом. А болезнь — в отношениях.
Виктория вернулась домой поздно вечером. Дмитрий встретил у двери.
— Где ты была?
— У психолога.
— У психолога? — он рассмеялся. — Серьёзно? Из-за квартиры?
— Из-за нас, — тихо сказала она.
— "Из-за нас", — передразнил он. — Вика, это смешно. Я целый день работаю, таскаюсь по лекциям, веду семинары. Получаю копейки. Мы не можем себе позволить даже нормальный отпуск! А ты психолога нашла!
— Ты хочешь, чтобы я согласилась переехать?
— Хочу, чтобы ты включила мозги!
Виктория прошла в комнату, легла на диван лицом к стене.
На выходных приехала Марина — подруга ещё с университета. Они сидели на кухне, пили кофе.
— Он прав, знаешь, — сказала Марина, размешивая сахар. — Мы с Игорем тоже в однушке живём. Три года. Душно. Квартира у тебя готовая. Чего тянешь?
— Там всё бабушкино.
— Ну и отдай в музей, — Марина пожала плечами. — Вещи — это вещи. А жизнь — это жизнь.
— Для тебя, может, вещи, — Виктория поставила чашку. — А для меня это всё, что осталось.
— Вика, ты застряла в прошлом, — Марина наклонилась через стол. — Бабушка бы не хотела, чтобы ты так мучилась. Она бы хотела, чтобы ты жила нормально.
— Откуда ты знаешь, чего она хотела?
— Логика, подруга. Никто не хочет, чтобы близкие страдали.
После ухода Марины Виктория долго смотрела в окно. Может, они правы? Может, она действительно застряла?
Она взяла телефон, набрала номер риелтора.
— Здравствуйте. Меня зовут Виктория. У меня квартира в центре. Хотела узнать стоимость.
Риелтор приехал через два дня. Мужчина лет сорока, в строгом костюме, с планшетом.
— Отличная площадь, — сказал он, обходя комнаты. — Центр, сталинка, высокие потолки. Состояние, конечно, под ремонт. Но это не проблема. Восемь миллионов дадут точно.
— Восемь... — Виктория присела на стул.
— Да. Может, девять, если повезёт с покупателем.
— А если не продавать, а переехать сюда?
— Жить здесь? — риелтор удивился. — Ну, можно, конечно. Но вложиться придётся прилично. Проводка старая, трубы менять, окна деревянные...
— Сколько?
— Миллиона полтора минимум. Если хороший ремонт делать.
Когда риелтор ушёл, Виктория обошла квартиру. Остановилась в бабушкиной спальне. Кровать с никелированными спинками. Комод с резными ручками. Зеркало в деревянной раме.
На тумбочке — фотография. Бабушка и дед на фоне этого дома. Тысяча девятьсот шестьдесят четвёртый год. Новосёлье.
Виктория взяла фото в руки.
— Что делать, бабуль? — прошептала она. — Подскажи.
Но фотография молчала.
Вечером Дмитрий пришёл возбуждённый.
— Я звонил риелтору! Он сказал, восемь миллионов! Вика, ты представляешь?! Мы можем купить трёшку в новостройке и ещё три миллиона останется!
— Я не хочу продавать, — сказала она.
— Что?!
— Я хочу переехать туда. Пожить. Попробовать.
Дмитрий сел напротив, посмотрел ей в глаза.
— Хорошо. Переезжаем. Когда?
— Мне нужно время. Разобрать вещи. Решить, что оставить.
— Сколько времени?
— Месяц.
— Месяц, — он кивнул. — Идёт.
Виктория начала приезжать в квартиру каждый вечер после работы. Она преподавала английский в школе — шесть уроков в день, зарплата сорок две тысячи.
Первым делом она разобрала гардероб. Бабушкины платья. Пальто из драпа. Шляпки. Туфли на устойчивом каблуке.
Всё это — мода шестидесятых, семидесятых. Ветхое, но аккуратное. Бабушка всегда следила за вещами.
Виктория вызвала волонтёров благотворительного фонда. Они забрали половину. Остальное упаковала в коробки — отвезёт в деревню дяде Борису, бабушкиному брату.
Потом взялась за книги. Сотни томов. Классика, мемуары, детективы.
— Это всё выкинуть? — спросил Дмитрий, зайдя как-то вечером.
— Часть отдам в библиотеку. Часть оставлю.
— Зачем? Сейчас всё в электронке.
— Не всё измеряется удобством, — сказала Виктория, протирая пыль с корешков.
Он ничего не ответил.
Через две недели Виктория дошла до бабушкиного стола. Письменный стол красного дерева. В ящиках — письма, фотографии, документы.
Она сидела на полу, разбирая бумаги. Аттестат деда. Трудовая книжка бабушки — запись о приёме на завод в сорок третьем году. Ей было шестнадцать.
А вот конверт. Внутри — письмо. Бабушкин почерк.
"Антоша, если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Не плачь. Я прожила долго и счастливо. Квартира теперь твоя. Делай с ней что хочешь. Но помни: стены — это просто кирпичи. А дом — это то, что внутри тебя. Люби, живи, не бойся. Твоя бабуля."
Виктория сидела, сжимая письмо, и плакала. Плакала так, как не плакала на похоронах.
Дмитрий нашёл её через час. Молча сел рядом, обнял.
— Прости, — сказал он. — Я был эгоистом.
— Нет. Ты был прав. Нужно жить дальше.
— Не так. Не за счёт твоей боли.
Они сидели на полу бабушкиной квартиры, обнявшись, пока за окном не стемнело.
На следующий день Виктория приняла решение.
— Дим, я не буду продавать, — сказала она за завтраком. — Но и переезжать не буду.
— Как не буду? А что тогда?
— Я хочу сдавать. В аренду.
— Сдавать? — он удивился. — Зачем?
— Сто двадцать квадратов в центре. Можно разделить на два варианта. Или одним студентам. Доход тысяч восемьдесят в месяц минимум.
Дмитрий задумался.
— А мы?
— Мы остаёмся здесь. Копим. Через пять лет купим свою квартиру. Нашу, не бабушкину. А эта пусть приносит доход.
— И ты сможешь? Чужие люди там будут жить.
— Смогу. Потому что квартира — это кирпичи. А бабушка — во мне.
Он встал, подошёл, поцеловал её в макушку.
— Ты умница.
Но через месяц всё рухнуло.
Виктория нашла агентство, которое занималось сдачей элитного жилья. Они сделали фото, разместили объявление.
Звонков было много. Приезжали смотреть бизнесмены, дипломаты, иностранцы.
И вот нашёлся идеальный вариант — семья из Германии. Муж, жена, двое детей. Снимают на год. Платят сразу за полгода. Девяносто тысяч в месяц.
— Отлично! — обрадовался Дмитрий. — Подписывай!
Виктория подписала договор.
Немцы въехали через неделю. Всё шло хорошо. Деньги поступали вовремя.
Но однажды вечером позвонил управляющий из агентства.
— Виктория Сергеевна, у нас проблема.
— Какая?
— Жильцы затопили соседей снизу. Сорвало трубу в ванной. Ущерб серьёзный.
— Как?!
— Старые коммуникации не выдержали. Нужен ремонт. Срочный. Иначе соседи в суд подадут.
— Сколько?
— Оценщик говорит, тысяч двести. Плюс соседям компенсация — тысяч сто.
Триста тысяч. У них таких денег не было.
Дмитрий был в ярости.
— Вот видишь?! Я говорил — продавать! А ты со своей сентиментальностью!
— Дим...
— Молчи! Теперь мы влезем в кредит! Из-за твоей бабушкиной квартиры!
— Это не её вина!
— Да?! А чья? Трубы вот так сами не рвутся!
Виктория взяла кредит. Триста тысяч под пятнадцать процентов. Выплаты — двадцать тысяч в месяц.
Половина её зарплаты.
Немцы уехали досрочно. Искать новых жильцов пришлось два месяца. Без дохода. Но с кредитом.
Дмитрий почти не разговаривал с ней.
— Я устал, — сказал он однажды. — Устал от твоих принципов. Мы могли жить нормально. Но ты выбрала кирпичи.
— Это не кирпичи...
— Да плевать! — крикнул он. — Мне плевать на твою бабушку! Мне нужна нормальная жизнь!
Виктория собрала вещи в сумку и ушла. К дяде Борису в деревню. Он жил в ста километрах от города, в доме с печкой и огородом.
— Оставайся, сколько нужно, — сказал он. — Комната свободна.
Виктория прожила там три недели. Работала удалённо — вела онлайн-уроки английского. Помогала дяде по хозяйству.
Дмитрий звонил каждый день. Сначала злой. Потом просящий. Потом отчаявшийся.
— Вернись. Пожалуйста.
— Не могу.
— Почему?
— Ты хочешь другую жизнь. Я не могу тебе её дать.
— Вика, я люблю тебя.
— Любишь меня или метры?
Он повесил трубку.
Виктория сидела на крыльце, смотрела на заходящее солнце. Дядя Борис вышел, сел рядом.
— Антонина моя мне рассказывала про вас, — сказал он. — Говорила, ты особенная. Видишь не цену, а ценность.
— Она ошибалась. Я просто упёртая.
— Нет. Упёртые стоят на своём из принципа. А ты стоишь из любви.
— Любви к кирпичам?
— К памяти. А это дороже любых кирпичей.
Через месяц Виктория вернулась в город. Дмитрия дома не было. На столе — записка.
"Я подал на развод. Документы у юриста. Прости. Я не могу так больше."
Виктория села на диван. Странно. Она не плакала. Просто сидела, смотрела в стену.
Квартиру бабушки она продала через полгода. Восемь миллионов. Отдала кредит, разделили остальное пополам с Дмитрием по суду.
Получила четыре миллиона. Купила двушку на окраине. Осталось полтора миллиона.
На эти деньги открыла языковую школу. Маленькую, на три класса. Набрала учеников.
Прошло два года.
Виктория сидела в своём кабинете, проверяла тетради. За окном — весна, распускались деревья.
В дверь постучали. Вошла девочка лет десяти — новая ученица.
— Виктория Сергеевна, а можно вопрос?
— Конечно, Катя.
— А зачем учить английский? Ну то есть, вот я выучу, а зачем мне?
Виктория отложила ручку.
— Знаешь, когда я была маленькой, бабушка говорила мне: "Знания — это то, что никто не отнимет. Ни вор, ни чиновник, ни время." Вот зачем.
Катя кивнула, задумавшись.
Когда девочка ушла, Виктория достала из ящика фотографию. Бабушка и дед на фоне дома. Тысяча девятьсот шестьдесят четвёртый год.
— Прости, что продала, — прошептала она. — Но ты права. Дом — это то, что внутри.
И впервые за долгое время Виктория улыбнулась.
Не потому, что всё хорошо. А потому, что она наконец поняла: квартиру она потеряла. Мужа потеряла. Но себя нашла.
И это дороже любых квадратных метров.
Вечером позвонил телефон. Незнакомый номер.
— Виктория? Это Алексей. Мы познакомились на методическом семинаре.
Она вспомнила — высокий мужчина с добрыми глазами, преподаватель истории.
— Да, помню.
— Я тут подумал... не хотели бы вы как-нибудь встретиться? Просто поговорить. Я знаю отличное кафе.
Виктория посмотрела на фото бабушки на стене.
— Знаете, Алексей, почему бы и нет.
И, кладя трубку, она подумала: может, жизнь всё-таки продолжается. Не там, где планировала. Не так, как мечтала. Но продолжается.
А бабушка, наверное, где-то там наверху улыбается. Потому что её девочка наконец отпустила кирпичи.
И взялась строить новый дом. Внутри себя.