Олега жена обманывала всю совместную жизнь. В последнее время так врет, что и не ясно - продолжать с ней отношения или уж рвать их бесповоротно. Олег - человек прямой и честный. И с обманом ему мириться тяжело.
Впервые вранье вылезло тогда, когда с Олей они едва знакомые были.
- Мне, - Олег честно признался, - очень блондиночки нравятся. А всякие шатенки и рыжие - это прямо мимо. Не мой типаж. А мой - это Памела Андерсон. У меня она на плакатике до четвертого курса института в купальнике провисела. Вот уж на ком бы я женился с удовольствием.
А Оля в шапке была - по парку они гуляли в первый раз совместно. И какие у нее волосы - в шапке да в потемках не сильно разберешь.
Потом уже в кино сходили - Оля шапку с головы стащила и блондинкой оказалась. Прямо такие у нее блондинистые волосы и грудь грудастая, что можно влюбиться. Глазенки еще голубые и немного порочные. Все как у Олегова типажа. И он быстренько влюбился. И через неделю позвал Олю к себе жить. Все же тридцать ему лет почти - не школьник, чтобы по паркам и кинотеатрам бродить. Она, конечно, тоже влюбленная. Прямо жить без него не может. Юная эта Оля, восемнадцатилетие на днях справили - и чувству с головой отдается.
- Раз у нас истинная любовь, - предложил Олег, - то надо под одной крышей проживать. Очень это удобно. И любить можно по первой надобности. И в целом - мне нравится, когда женская рука по хозяйству возится. А ты, Оля, хозяйственная? Ты извини, что прямо вопрос задаю. Но я такой человек и не терплю обманов даже в мелочах. Мне хозяйственная девушка нужна и чтобы запросов больших не имела в плане зарплаты. Зарплата у меня довольно посредственная. Сразу говорю.
- Очень хозяйственная, - Оля заверила, - я же из деревни родом. Все у меня в руках горит. А что зарплата небольшая - так это ничего. Мы не особо избалованные. Нам главное, чтобы любовь и искры из глаз.
И тут же вещички свои в хозяйственную сумку большую покидала - и на пороге у Олега стоит. И сразу показала себя хозяйственной - со своими пододеяльником и кастрюлей пришла жить. И по дому с веником забегала.
Олег этим чертам натуры женской обрадовался. Мама Олегова всегда ему говорила: “Ты, Олежа, выбирай девушку с хознавыком уверенным. Так тебе жить сподручнее станет. А то выберут себе матрешек, а потом маятся. Сидит матрешка и только когти себе пилит. Тут и скандалы появляются. И про квартиру девушку эту не забудь предупредить. Пусть рот-то не разевает на чужое добро. Только так они и проверяются”.
И Олег, Олю на пороге с хозсумкой обнаружив, предупреждение еще сказал.
- Хата, - сообщил, - на мамульку записана. Она эту хату с батей заработала. Две комнаты и все удобства. Так вот: жить у меня тут можно. Но прописываться запрещено категорически. Также запрещено перепланировки производить на свой вкус. А так - живи и радуйся. Родители не лезут - у них дом за городом и лень кататься им сюда. Может, раза два в месяц нагрянут. Просто поинтересоваться обстановкой.
И Оля, сумкой с кастрюлькой погремев, радостно согласилась. Тоже она желала под крышей с Олегом наслаждаться любовью.
Через пару недель первый обман вскрылся. На макушке у любимой темные волосья вдруг полезли.
- А чего это за новости? - Олег спросил.
- Дык, - Оля руками развела, - я блондинка не особо натуральная. То есть, изначально урожденная шатенкой. Но грудь своя. Честно-честно.
И Олег расстроился. Но не тому, что Оля шатенка по природе - все же привык уже к человеку, - а ее вранью. Коли раз соврала, то непременно и еще раз соврет. А потом уж польется вранье рекой.
И как в воду глядел.
Через месяцев шесть Оля на живот указала.
- Поздравляю, - сказала, - Олежек. Ты скоро станешь папочкой.
А Олег не сообразил сразу. Что это опять за новости?
- Как это, - спросил он, - вышло? Я лично не давал согласий на подобное. И ты не предупреждала, что такое вот с животом произойдет. Ничего же не предвещало, Оля. Откуда данное обременение?
А Оля тут перестала почему-то быть влюбленной и радостной. А рассердилась ужасно. Даже хозсумку с антресолей достала. И побросала туда вещи, включая пододеяльник и кастрюлю. А веником в Олега бросила.
Олег на эти сборы смотрит внимательно. А сам тоже сердится. “Второй раз уже врет, - думает, - сначала блондинкой прикидывалась. Потом беременность без предупреждений вылезла. Предала, получается, Оля все мое доверие. Врунихой она обыкновенной оказалась”.
- Женимся? - Оля на прощание уточнила. - А иначе ухожу. Сиди тут сычом на родительской жилплощади. Четвертый десяток лет человеку пошел. И больше тебя никто так любить не будет, как я. Да и то - по молодости лет и небольшому жизненному опыту.
Олег взвесил все - да и согласился. В конце концов ведь придется однажды жениться на ком-либо. Не будешь в одиночку куковать до пенсии.
И поженились они. Но обманов только добавилось.
- Младенца, - Оля после регистрации брачной первым делом затребовала, - нужно где-то прописывать. Сама я прописанная в деревне за тыщу верст от города. И будет очень по-мужски меня в эту хату прописать. И дитя наше совместно нажитое. Ты ж отец.
- Нетушки, - Олег отвечал, - ни за какие коврижки. И заранее предупреждал я. Заранее все честно изложил: мамулька против. Чего опять начинается-то? Сколько можно в глаза мне врать? Я прямой человек и не потерплю экивоков.
Но потерпел, конечно. Хотя и еще один обман вскоре обнаружился: вместо одного младенца у Оли их два в животе оказалось. Все мальчики. Мол, чувствует Оля, что мальчики там сидят - живот у нее как бы огурцом. И всех этих парней прописывать Оля уже требует. А еще про деньги все чаще разговоры заводит. Мол, семья большая вырисовывается - придумывай, Олег, как ее тебе содержать. А ведь изначально скромной прикидывалась. “Лишь бы любовь и искры”. Так она врала.
Квартирой еще недовольная сделалась.
- Вдруг, - говорит, - у твоей мамульки что-нибудь перемкнет в седой голове. И изгонит она нас в шею. Давай, Олежа, своим жильем обрастать. Давай ипотеку брать и быть взрослыми людьми с прекрасными сыновьями. А не вот этим всем. Это коли прописывать нас не желаешь. Капитал получим, который материнский, и побежим ипотеку оформлять сразу же. У меня вот такие жизненные планы.
Олег прямо лицом тогда побелел.
- Так ты еще и ипотеку вынашивала в душе, - охнул он. - Вот уж молодец какая. Обман на обмане. Я к тебе с открытой душой. А ты вон какая оказалась. Слушай, Оля, когда уже ты свое истинное лицо целиком покажешь?
А Оля руками развела.
И на этой ноте проходить у него к Оле начала и так уже довольно хрупкая любовь. Как можно таких вруних любить? Только и жди удара в спину. Но ради сыновей решил он потерпеть немного. И терпел изо всех сил. Хотя обмана только больше делалось. Оля блондинкой быть совсем передумала. Но это и черт бы с ним на данный момент. Так и хознавыки у нее почти утратились! “Тяжело, - говорит, - мне с веником теперь бегать. Давай, Олег, сам ты побегаешь”.
Дальше - больше. Обманы уже во весь рост полезли. Младенцев трое оказалось. Все девочки. Хозяйственность Оли совсем на нет сошла. Носится она по дому с какими-то тряпками да бутылками, волосы торчком, всюду бардак и кастрюля пустая. Орет: “Денег давай! Мало даешь, нам побольше нужно!”.
Младенцы говорят “агу” и просятся к Олегу на ручки. Он их по очереди на руки берет. Прохаживается по квартире мамулькиной и песни поет про мамонтят грустным голосом.
Сам теперь спит на диване. Плакатик с П. Андерсон достал из пыльного угла и над диваном вновь разместил.
Смотрит на плакатик ночами задумчиво. “Чего, - мысленно Памеле говорит, - уставилась? Все вы одним миром мазаные. Мелочи от женщины мужчина желает. Всего-то: честной быть. А складывается вон как. Обман один. И живешь ты околпаченный. А впереди еще и ипотека маячит. И мамулька характер покажет. А дальше - детсады и школы. И денег вам вечно мало. Все это на фоне обмана и прочих экивоков. И ты, Памелка, небось, точно такая же”.