Сегодняшний день прошёл под знаком "божественной лени".
И попыток наделать красивых фоточек, бесславно провалившихся, как обычно.
Да нет, не кокетничаю и не напрашиваюсь на похвалу, искренне недоумеваю и злюсь - ну вот как, как?!
Как человек, окончивший художку и неплохо когда-то управлявшийся с карандашом, тушью, красками и кистью, беззаветно влюблённый в живопись, мгновенно умеющий отличить гения от таланта, талант от крепкого ремесленника, а его, в свою очередь, от мазилы и халтурщика, никак не может освоить фотоискусство?
Да не могёт такого быть!
Могёт, ещё как могёт.
Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим папарацци.
Одним словом, получив очередное доказательство, что лавров МакКарри и Мэйза мне не видать, пошла кино смотреть. А точнее - пересматривать в сто пятый раз. О фотографе, кстати.
Как-то вот действует на меня этот фильм, ребята. Как зацепил с самого первого просмотра, много лет назад, так и идёт рука об руку по жизни.
Наравне с шедеврами советского и мирового кинематографа. Для меня шедеврами.
"Мосты округа Мэдисон"
Могла бы долго и много говорить о невероятно пронзительной элегии любви, но не стану. Смотреть надо, чего там рассказывать.
Всё, что чувствую и о чем думаю, пересматривая, уместилось в два стихотворения.
Одно именно стихотворение, а второе - поэтическая проза.
Вот, делюсь. Осеннее медлительное соло саксофона в тёплых сумерках, пепел бессмертной любви, летящий над миром. Красота обыденного, незамечаемого и мимолетного. Замедли бег свой, смертный, и услышь, как облетают лепестки у вишни...
Измерение Зет
Эта красивая легенда стоила того, чтобы рассказать ее миру — тому миру, где обязательства в каких бы то ни было формах считаются вредными для нервной системы, а любовь стала вопросом удобства.
Р. Уоллер
Надежен путь влекущих старых троп,
уверенных в своем извечном праве:
от первобытного желания без правил,
до алчности запретного «грешно»
вести мужчину к женщине.
И вот – совершено.
И совершенно новое
дыхание двоих
становится одним порывом ветра,
и за равниной ждет покорный дым
забвения всего, что суждено не им.
Пусть будет вечер. Саксофон играет.
Его баюкает старик, он плачет, умирая
от каждой ноты, стоя у порога
и зная – настоящее прошло.
Едва задев плащом, едва заметив,
оставив вдохновение и боль,
бой сердца, смутную улыбку, пыльный ветер.
Пой, дудочка, плачь, старый Козодой.
Ведь кто еще оплачет злые мили, оплачет пепел,
«голову в огне» и золотые яблоки заката,
и годы, павшие меж жизней словно тень.
Нет старым тропам дела до людей,
они ни перед кем не виноваты.
Устанет музыка, родится новый день.
И ничего не повторится безвозвратно.
***
Есть песни на свете, рожденные голубоглазой травой.
Песни, что приносит пыль с тысяч равнинных дорог.
Старые, надежные тропы, уверенные в своем праве ведут мужчину к женщине. Тропам неведомы запреты и условности человеческого сообщества, тропы знают только влечение естества к естеству, ведь они помнят шум крови первобытного человека, они помнят первый огонь и первое пробуждение от одиночества души.
Древние тропы уводят в измерение Зет того, кто слышит песни травы и пыли.
И рождается новое в слиянии тел и душ, новое существо, обреченное странничеству и счастливое им. Так видят любовь старые тропы.
Когда расстаются мужчина и женщина, создавшие себя, расстаются, повинуясь долгу и силе мира людей, новое существо живет в них песней, и памятью, и стихами Йетса.
В золотых яблоках солнца луг, в серебряных яблоках луны путь. Оно – путь, и время в пути и все паруса на свете.
Оно уходит из орешника, ибо голова его в огне и остается пепел. Пепел бессмертной любви летит над мостами, и реками и старыми тропами.
А где-то старый саксофонист Козодой играет мелодию, рожденную в минуту откровения и сопричастности.
Дудочка, называет он ласково свой саксофон и плачет, старик, знающий, что уже у порога, что последние ковбои ушли, что засохла ветвь на эволюционном дереве жизни, не породив плода.
Она плачет, плачет в его руках, старая дудка, плачет за все годы и мили, разделившие мужчину и женщину.
Ставрополье. Ногайские степи.