Один эмигрант сказал Бунину: «Нас швыряет по жизни, как снежинку на ветру». И он же писал Бунину: «Мы застряли в Берлине. Почему так? Я не знаю. Это могла быть Персия, Япония или Патагония. Когда душа мертва и остаётся заботиться только о теле, радоваться особенно нечему. Единственное, что ещё живо во мне, – это наша литература». В переломных обстоятельствах человек яснее видит, что почти всё вокруг него не заслуживает зваться живым, и что живое это только то, что приобщено Богу напрямую, а если он из неверующих, то таковую приобщённость прежде всего заметит в мировой культуре.
Один эмигрант сказал Бунину: «Нас швыряет по жизни, как снежинку на ветру». И он же писал Бунину: «Мы застряли в Берлине. Почему так? Я не знаю. Это могла быть Персия, Япония или Патагония. Когда душа мертва и остаётся заботиться только о теле, радоваться особенно нечему. Единственное, что ещё живо во мне, – это наша литература».
В переломных обстоятельствах человек яснее видит, что почти всё вокруг него не заслуживает зваться живым, и что живое это только то, что приобщено Богу напрямую, а если он из неверующих, то таковую приобщённость прежде всего заметит в мировой культуре.
