Главный советский карикатурист Борис Ефимов дожил до мафусаилового возраста: он скончался в 107 лет. Даже почти в 108 - на момент кончины до очередного дня рождения оставалось всего десять дней. И поразительно, насколько насыщенной была его жизнь, сколько всего он успел сделать, со сколькими выдающимися людьми его сводила судьба.
В этой жизни было много печального и много смешного. Он описал все это в своих выдающихся мемуарах. И всего в газетной заметке пересказать невозможно, но вот несколько историй.
Про киевскую разруху и темно-красный Зимний дворец
Борис Ефимов родился в Киеве в октябре 1900 года, в раннем детстве переехал с родителями в Белосток. Вспоминал, что в реальном училище получал хорошие отметки, и единственным предметом, с которым все было ужасно, было как раз рисование. Просто его заставляли тупо перерисовывать с натуры горшки и яблоки, а ему было это делать ужасно скучно - куда интереснее было рисовать сарацинов или Наполеона. (К тому же Ефимов был близорук - в 70 лет, кстати, у него случилось отслоение сетчатки, и он потом 37 лет жил с одним глазом. А в реальном училище сидел на задней парте и просто не видел в деталях те предметы, которые ставил перед учениками преподаватель).
Но он рисовал карикатуры в школьный журнал, который выпускал со старшим братом Михаилом Кольцовым, в будущем - знаменитым на весь СССР журналистом. В ранней юности он рисовал их уже для серьезных газет и журналов. А эта юность прошла в Киеве времен булгаковской «Белой гвардии» - Борис своими глазами видел, как в городе бесконечно менялась власть, как там наступала разруха, слышал, как звучали взрывы. По настоянию брата нарисовал карикатуру на беспомощного генерала Деникина, не подозревая, что через пару месяцев его «разбитые белые полки» войдут в город...
После странствий по Украине брат перетащил его в Петроград (Бориса поразил там Зимний дворец, который был мрачного, багрово-темно-красного цвета - настоящую окраску времен Растрелли восстановили сильно позже). Ну, а потом была Москва и масса всего интересного.
Про Троцкого, подававшего пальто
В 1924 году у Ефимова выходил первый альбом рисунков. Один знакомый, критик и журналист Вячеслав Полонский, посоветовал ему показать рисунки Льву Троцкому. Ефимов изумился: «Соваться со своими рисунками к Троцкому!» Но Полонский все устроил, и вскоре Ефимов пришел к Троцкому на прием. Тот сказал: «О, да вы совсем молодой!» Ефимов не замедлил ответить: «В моем возрасте, Лев Давидович, за вами было уже два побега из ссылки». Троцкий улыбнулся: «Что ж, а за вами много хороших рисунков».
Просмотрел альбом и предложил на выбор: написать рецензию или предисловие. Ефимов попросил о предисловии и получил его через два дня. Там говорилось: «Успехи Ефимова представляются замечательными, если принять во внимание, что он едва начал. Но быстрый успех таит в себе опасности. Самая из них грозная: остановиться… Мы хотим надеяться, что Борис Ефимов имеет право на большее».
А другая встреча случилась в феврале 1928-го, когда Троцкого уже высылали в Среднюю Азию. Ефимов захотел с ним попрощаться. Тот же Полонский дал ему несколько книжек, чтобы он их отвез Троцкому на квартиру. Тот встретил его улыбкой и словами: «Ну, вы, народ! Скажите, народ, за что вы меня высылаете?» Оторопевший Ефимов ляпнул: «Отдохните, Лев Давидович. Вам отдохнуть надо». «Вот как, — рассмеялся Троцкий. — Оказывается, это забота о моем здоровье. Ну, спасибо, спасибо». Они еще поговорили, стали прощаться, вышли в переднюю. «И тут произошло то, что я по сей день считаю фактом своей биографии: легендарный человек, Троцкий, снял с вешалки и подал мне пальто. Безмерно смущенный такой любезностью, я долго тыкался руками, не попадая в рукава. Наконец мне это удалось, и я пробормотал: «Счастливого пути, Лев Давидович! Счастливого возвращения…» И мы обнялись…»
Про Сталина, наслаждающегося местью
Естественно, сам факт знакомства с Троцким потом стал предельно опасен. Ефимов был убежден, что именно из-за этого погиб его брат. Дело в том, что в первой половине 20-х Кольцов стал главным редактором только что созданного «Огонька». И собрался опубликовать там очерк «День Троцкого» с фотографиями. Внезапно его вызвал Сталин. Сам открыл ему дверь кабинета. И сказал: «Товарищ Кольцов, «Огонек» — неплохой журнал, живой. Но некоторые товарищи члены ЦК считают, что в нем замечается определенный сервилизм. Угодничество. Товарищи члены ЦК говорят, что вы скоро будете печатать, по каким клозетам ходит товарищ Троцкий».
Кольцов был ошеломлен, сказал, что в «Огоньке» публиковались и «День Калинина», «День Рыкова», «День Троцкого». И фотография окна, через которое в Баку в тысяча девятьсот втором году бежал товарищ Сталин, когда полиция нагрянула в организованную им подпольную типографию...
Сталин холодно ответил: «Товарищ Кольцов. Я вам передал мнение товарищей членов ЦК. Учтите в дальнейшей работе. Всего хорошего».
Кольцов еще много лет был крупнейшим журналистом страны. Пока в 1938-м его не арестовали по обвинению в «антисоветской троцкистской деятельности и в участии в контрреволюционной террористической правотроцкистской организации». На следствии много пытали, а в начале 1940-го расстреляли.
Ефимов был уверен, что это - результат злопамятности Сталина. И приводил рассказ, услышанный в юности: будто бы «вожди рабочего класса» беседовали о том, что для человека является высшим счастьем. Кто-то говорил, что это мировая революция, кто-то - что благополучие близких и всего народа... А Сталин внезапно сказал: «Высшее счастье для человека — это месть. Месть!»
Вот и про Кольцова он не забыл, потому что вообще ничего не забывал.
Арест брата стал для Ефимова шоком. Он был уверен, что вот-вот придут за ним самим. Ушел из дома, бродил, ошеломленный, по ночной Москве. Но за ним не пришли. Проблемы у брата «врага народа», конечно, были, но через какое-то время вновь стал печататься, а одну карикатуру, на Эйзенхауэра, Сталин ему заказал лично, позвонив домой. Карикатуру нужно было нарисовать за пару часов, Ефимов еле успел, а потом получил назад с правками вождя (тот редактировал подписи по словам - например, заменял «как раз» на «именно»)...
Про Маяковского - сурового критика и беспощадного остряка
Если Троцкий (и многие другие) от карикатур Ефимова были в восторге, то Владимир Маяковский это мнение поначалу не разделял. Ефимов познакомился с ним на квартире Осипа и Лили Бриков, где он читал новую поэму «Про это». А через какое-то время Маяковский пришел в редакцию «Огонька», начал перебирать лежащие на столе фото и карикатуры, взял один из ефимовских рисунков...
«— Ваш? — обращается он ко мне.
— Мой, Владимир Владимирович.
— Плохо.
Я недоверчиво улыбаюсь. Не потому, что убежден в высоком качестве своей работы, а уж очень как-то непривычно слушать такое прямое и безапелляционное высказывание.
Маяковский протягивает огромную руку за другим рисунком. Я слежу за ним уже с некоторой тревогой.
— Плохо, — отчеканивает поэт и берет третий, последний рисунок. — Оч-чень плохо, — снова слышу я, а Маяковский отворачивается и заговаривает с кем-то другим. Таков был простой, прямой и предельно откровенный стиль Маяковского...»
Они часто виделись в редакциях. Однажды Маяковский сказал Ефимову:
— Ефимов, уберите, будьте любезны, свой выдающийся зад. Мне надо присесть к столу.
«— У вас, Владимир Владимирович, зад еще почище, — обиженно возразил я.
— Наверняка — почище, — незамедлительно ответил Маяковский, под общий смех, к немалому моему конфузу.
Так он умел мгновенно «припечатать» кого угодно».
Но они, в общем, были во вполне приятельских отношениях. Ефимова потрясла последняя встреча с поэтом на открытии Клуба театральных работников. Он прочитал вступление к поэме «Во весь голос», и аудитория была оглушена. Никто после него выступать не стал - даже знаменитый актер Василий Качалов, сказавший: «После этих стихов ни с чем выступать невозможно…»
Комсомолка на MAXималках - читайте наши новости раньше других в канале @truekpru
Автор: Денис КОРСАКОВ