Многие думают, что детские сердца не знают подлинного горя, а память их столь непрочна, что утраты стираются или вытеснятся бесследно. Но это ошибочное предположение! То, что ребёнок не облекает свою скорбь в те же слова и проявления, что взрослый, не означает, что его сердце не ранено столь же глубоко. Дети, лишённые того же запаса слов и опытных утешений, что есть у нас, выражают свою печаль в иных формах — в молчаливом упрямстве, в резких капризах, в рассеянности, истерике прежде им не свойственной. И потому долг каждого чуткого человека — не отмахиваться от их страдания, а рассказывать и направлять, помогать и учить их находить слова для своей боли, чтобы их горе не оставалось в одиночестве.
Многие думают, что детские сердца не знают подлинного горя, а память их столь непрочна, что утраты стираются или вытеснятся бесследно.
Но это ошибочное предположение!
То, что ребёнок не облекает свою скорбь в те же слова и проявления, что взрослый, не означает, что его сердце не ранено столь же глубоко.
Дети, лишённые того же запаса слов и опытных утешений, что есть у нас, выражают свою печаль в иных формах — в молчаливом упрямстве, в резких капризах, в рассеянности, истерике прежде им не свойственной.
И потому долг каждого чуткого человека — не отмахиваться от их страдания, а рассказывать и направлять, помогать и учить их находить слова для своей боли, чтобы их горе не оставалось в одиночестве.
